Чтение онлайн

Он был плохо обучен письму, но считать, вероятно, умел прекрасно. Был религиозен, властен, рачителен до скупости. Когда малолетний племянник попросил у дядюшки «на пряники», Семен Алексеевич вместо ожидаемого золотого дал ребенку две копейки — столь несообразная сумма тоже вошла в семейные предания.

Первый брак Семена Алексеевича был бездетен; второй раз, далеко за сорок лет, он женился на Вере Михайловне Вишняковой, принадлежавшей к хорошему купеческому роду. Она пошла под венец девочкой, была много моложе мужа. С топорно-основательных портретов доморощенного художника смотрят на нас живые лица супругов. Он — чисто выбрит, белые волосы (свои, не парик) лежат на воротнике черного сюртука; шея укутана пышным белым галстуком, глаза пристально-суровы, рот — большой, тонкогубый, волевой. Чернобровую, круглолицую Веру Михайловну — прабабушку Станиславского — живописцы писали несколько раз — в чепце или шелковой «головке», в кашемировой шали, в жемчужном ожерелье, пятью рядами лежащем на белой шее. Неравный по возрасту брак был вполне счастлив: Вера Михайловна — домовитая, расчетливая хозяйка, вполне под стать мужу.

Один из шести детей Семена Алексеевича и Веры Михайловны — Владимир — унаследовал от Вишняковых изгиб большого рта, от Алексеевых — раннюю седину. Владимир Семенович, наследник огромного состояния, пройдет традиционно купеческий «курс обучения» — не в гимназии, не в училище, но в самой конторе отца на фабрике, где он будет работать «мальчиком», рассыльным, до тонкостей изучит родовое дело, изучив, снова расширит и улучшит. Его имя становится символом рода: «Товарищество Владимир Алексеев» известно в России и за ее рубежами, хотя позднее в товарищество входят Вишняков и еще один компаньон — Шамшин.

Один из племянников так вспоминал Владимира Семеновича: «В 1860-х годах я всегда ездил к нему на Рогожскую с визитами в высокоторжественные дни. Это был грузный старик среднего роста с большой седой головой, выстриженной под гребенку, крупными чертами гладко выбритого лица и выдающейся толстой нижней губой. Живо сохранилась у меня в памяти его сутуловатая фигура, облаченная в длинный черный сюртук, его ласково равнодушные манеры важного барина, тихая, вежливая речь и ароматный запах гаванской сигары, которую он не выпускал изо рта».

Владимир Семенович был мнителен, боялся болезней и смерти. Мнительность усугублялась постоянным нездоровьем жены. Елизавета Александровна происходила из старого купеческого рода Москвиных, но как не похожа она на дородных купеческих жен — темноглазая, печальная, со вкусом одетая дама, часто покашливающая в кружевной платок. Она была слабогруда, как говорили в девятнадцатом веке.

Спальня ее находилась рядом с конюшней, на ночь открывали окно, прорубленное к стойлам, — считалось, что больным грудью полезно дышать густым, теплым воздухом конюшни. Но не помогло ни это истинно купеческое средство, ни лучшие доктора — Елизавета Александровна умерла от чахотки, оставив потомкам предрасположение к этой болезни.

На прелестной акварели самого начала сороковых годов Владимир Семенович и Елизавета Александровна окружены детьми — от подростков в мундирчиках до пухлого младенца, сидящего на бархатной подушке. У ног родителей играет мальчик лет четырех-пяти, на нем — панталоны в сборку, балахончик с буфами, вокруг разбросаны солдатики, лошадка, паяц. Это Сергей, один из восьми детей Владимира Семеновича, родившийся в 1836 году.

По семейной традиции отец с детских лет приучает его к наследственному делу: Сергей работает «мальчиком» в родительской конторе — прибирает ее, моет полы, как положено «мальчику». Одновременно присматривается к конторскому делу и к работе фабрики, обучается дома арифметике, основам бухгалтерии, языкам. Еще при жизни отца принимает многие дела и всю жизнь проводит в этих делах, не мысля себя вне «Товарищества Владимир Алексеев», вне фабрики.

Сергей Владимирович — не только почтенный делец, но видный благотворитель своей «Рогожской части», попечитель больниц, «обществ призрения» вдов и сирот; во время русско-турецкой войны, будучи старшиной московского купечества, он собрал для семей русских воинов ни много ни мало — миллион среди прижимистых обитателей Замоскворечья и Таганки. Все знают, если Сергей Владимирович возглавит дело — это будет надежное дело, если возглавит благотворительный сбор — все деньги попадут тем, кому они предназначены. Порядочность его вне сомнений, репутация безукоризненна, имя незапятнанно. Ни в каких оппозициях правительству, конечно, не замешан, живет по заветам предков, умножая прибыли и радея о семье. Свое отношение к деньгам он вполне серьезно выражает в шуточном стихотворении, написанном как-то племяннице:

Внешне Сергей Владимирович походит на отца: унаследовал его очертания рта, его алексеевскую раннюю седину. В самом же характере, в восприятии жизни, видимо, много материнских черт: интеллигентность, тонкость, юмор.

Брак Сергея Владимировича, бывший в некотором роде мезальянсом, также свидетельствовал о «не-алексеевском» начале.

Все предки, все родственники выбирали себе пары только в именитых московских семьях. (Отсюда идет обширное родство Алексеевых — Мамонтовы, Третьяковы, Сапожниковы, Якунчиковы.) Елизавета Васильевна родом из Петербурга. Отец ее, Василий Абрамович Яковлев, уважаемый в столице подрядчик по «мраморным работам». В молодости он взял подряд на установку «александрийского столпа» перед Зимним дворцом, доставил в Петербург цельную гранитную колонну из Финляндии. «Гранитная масса для стержня, весом в девять миллионов фунтов, успешно отторгнута от скалы, обделана, округлена и превращена в колонну… Вскоре колонна сия будет привезена сюда посредством трех пароходов, на судне, именно для этого построенном, и выгружена будет на берег между Зимним дворцом и Адмиралтейством», — сообщали газеты в начале тридцатых годов. Транспорт попал в бурю, пошли слухи о его гибели. Случись это, Яковлев был бы разорен — он вложил в подряд все свои сбережения да еще задолжал крупную сумму. По счастью, слухи не оправдались. Колонна была благополучно выгружена на берег и водружена перед Зимним дворцом — шли войска парадом, палили орудия, сам Жуковский описал «сие великолепное, единственное в мире зрелище» открытия памятника в августе 1834 года.

Колонна достойно завершила ансамбль Дворцовой площади. Василий Абрамович, получив награды и хорошую прибыль, занял достойное место среди столичных дельцов.

Он был женат гражданским браком на актрисе-француженке Мари Варлей, занимавшей на сцене Михайловского театра амплуа субретки — лукавой, проворной служанки.

Мари Варлей и в старости, по фотографии, хочется назвать хорошенькой: тонкое личико, капризный ротик, живые глазки, маленькие нежные ручки, умение одеться к лицу. В браке с Яковлевым актриса сохранила католичество, дочери их носили французские имена, старшая — Мари, младшая — Адель. Затем то ли легкомысленная актриса оставила подрядчика мраморных дел, то ли Василий Абрамович решил остепениться, — они разошлись. Дочерей Яковлев оставил у себя. Вскоре он сочетался законным браком с Александрой Михайловной Бостанжогло и привел в дом молодую жену, кажется, даже не предупредив ее о существовании дочерей. Вряд ли этот сюрприз обрадовал молодую женщину; но, во всяком случае, падчерицы не мешали ей вести широкую, веселую жизнь, давать балы и званые обеды. Гречанка по отцу, турчанка по матери (похищение красавицы из гарема самого султана константинопольского было, конечно, одним из волнующих семейных преданий), она обратила падчериц-католичек в православие. Мари нарекла Марией, а Адель в восьмилетием возрасте стала Елизаветой.

Впрочем, даже ее крестный отец Иван Иванович Сосницкий, знаменитый артист Александрийского театра, не мог отвыкнуть от прежнего милого имени. «Аделичка», «Адюшинька» — называет он Адель-Елизавету, которая и в речи и в письмах с одинаковой легкостью переходит то на русский — язык отца, то на французский — язык матери. Мать же, превратившаяся в Марью Ивановну Лаптеву, о дочерях, видимо, не заботилась и не тосковала. Сохранилась только часть ее письма, адресованного Адели-Елизавете. Письмо написано по-русски, кудреватым писарским почерком, лишь подписано собственноручно, прежней фамилией: Marie Varley. Письмо вздорное и кляузное: нерадивая мать обвиняет вторую жену Яковлева в том, что та «похитила детей у матери», а также все, приобретенное для детей, так что истинная, «обманутая мать» осталась почти в нищете.