Страх
Шрифт:
– Что?
– не расслышал он.
Тяжело быть одновременно и соломинкой, и что-то еще и слышать.
– Тебе нужно стать со мною погрубее. Я люблю, когда меня в узел скручивают. А ты очень нежный.
– Так что, поколотить тебя?
– посчитал он ее слова шуткой.
– Нет, этого не нужно. А вот быть со мной посмелее - нужно.
– Да я вроде и так, - посмотрел он себе на низ живота.
– Ладно. Не будем об этом.
Она отодвинулась от него, всунула в красные распухшие губы сигарету, жадно прикурила от зажигалки.
Глаза стягивало невидимой пленкой, глаза не хотели подчиняться, но он все же провел ими по мебельной стенке. Фотографии в серванте уже не было. Наверное, тот, к которому на ней ластилась Лариса, не любил долгих церемоний и любовной игры. Небось, он-то как раз и скручивал ее в узел. Странно, но ей это нравилось. А чего ж тогда разбежались?
– Ты была замужем?
– не сдержал он вопрос.
– Нет.
С такой твердостью в голосе не врут.
– А любила кого-нибудь?
– Не нужно об этом.
Голос чуть дрогнул. Наверное, на долю секунды, но он все-таки был пустой-пустой соломинкой и уловил даже это микронное подрагивание в воздухе.
– Он ушел навсегда из твоей жизни?
Она села. Простыня подержалась немного на ее спине и, отклеившись, упала ему на плечо. Зря он тратил последние силы на дурацкие вопросы. Еще не хватало скандала. Кажется, он уже начинал привыкать к Ларисе.
– О-о, "Макарена"!
– вскинулась она с постели, голяком прошлепала к еле попискивающему однокассетнику и крутнула ручку громкости до упора.
Тулаев сразу оглох. К нему летели от Ларисы какие-то слова, но он ни одного из них не мог расслышать.
– Что-что?
– привстал он на локтях.
– Это - "Макарена"!
– все-таки перекричала она радио.
– Последний модняк в Европе. От него балдеют все от немцев до греков. Танец закачаешься!
Такое название он слышал впервые. Оно походило на макароны, и Тулаев подумал, что его придумали итальянцы.
– Испанское изобретение!
– криком разубедила его Лариса.
– О-о, щас будет припев! Смотри, как он танцуется!
Она выставила перед собой руки, точно девушка в кокошнике, подносящая хлеб-соль, и поочередно на первые два такта повернула ладони вверх. Теперь она уже напоминала нищенку, стояшую в переходе метро.
– Оба!
– положила она правую руку на левое плечо.
– Аба! крест-накрест на другое плечо легла левая ладонь.
– Нравится?!
– крикнула она через всю комнату.
Сытым усталым взглядом Тулаев посмотрел на ее точеные ножки, на ступни с тонкими, отлакированными на ногтях пальцами, на руки, закрывшие ее в общем-то неплохую, еще совсем не провисшую грудь, и нашел в себе силы крикнуть:
– Нет, не нравится!
Ее правая рука при новом такте музыки взлетела с плеча на затылок. Левая повторила ее движение. Теперь Лариса уже была похожа на пленную, которую вот-вот погонит конвой. Она, словно почувствовав уязвимость своей позы, в которой она действительно оказалась совершенно голой, перенесла руки по очереди на бедра и, слегка присев, два раза качнула бедрами с такой яростью, что Тулаев сразу вспомнил как-то виденный им по телевизору танец живота. Лариса точно так же втянула его и пружинисто выпустила, заставив напрячься до красноты вишенку пупка.
– А так?!
– Нравится, - соврал он.
Ему совсем не хотелось, чтобы Лариса и дальше голяком танцевала перед ним. В полумраке ночи ее тело почему-то смотрелось лучше, чем днем. А к тому же он дико, одуряюще хотел спать.
Локти стали тряпочными, и он упал на спину. Комнату все еще сотрясала "Макарена", мелькали в воздухе тонкие руки Ларисы, раскачивались ее упругие груди, но он уже ничего не слышал и не видел. Включился невидимый счетчик и после двадцати трех минут сна в прокуратуре пошла двадцать четвертая, потом двадцать пятая и дальше, дальше, дальше...
Дотанцевав, Лариса убрала громкость, подошла к Тулаеву, нагнулась к его лицу и послушала мерное дыхание. Лежащие на кресле брюки беззвучно попросили утюга. Лариса обошла кровать, взяла их и провела взглядом по стрелкам. Они были месячной давности. Что-то еще не тронутое в душе, материнское, отозвалось жалостью. Оно не походило на жалость к себе, которая ощущалась в душе даже после разбойного танца. Оно было еще очень слабеньким, но Лариса подчинилась и ему.
Накинув халат, она установила в комнате гладилку, включила утюг и подняла над собой, сложив штанина к штанине, брюки.
На пол скользнуло что-то белое. Руки сами отнесли брюки в сторону. Белой заплаткой на паласе лежала записка. Лариса подняла ее и прочла написанный ровным почерком Межинского адрес Зака.
25
Тулаев проснулся от звука сработавшей за окном автомобильной сигнализации. В голове все еще стоял туман, но ощущение соломинки исчезло. Пустоту заполнили чем-то плотным и вязким, и Тулаев поневоле потянулся, избавляясь от этой странной вязкости.
Сигнализация все повизгивала ошалевшим поросенком, и он подумал, что если потомкам лет через сто захочется понять дух нашей эпохи, то им нужно будет прослушать пленку с голосистыми трелями самых разных автомобильных сигнализаций, и они все поймут.
– Московское время - четырнадцать ноль-ноль, - еле слышно прошуршало из глубины комнаты радио.
– Лари-иса, - позвал он пустоту.
Повернул голову вправо и сразу разглядел свои выутюженные до неприличной опрятности брюки, рубашку, а поверх них - записку. Еле дотянулся до нее рукой.
"Буду поздно вечером. Еда в холодильнике. Целую. Лариса".
Еда в холодильнике - это уже было слишком. Путь к сердцу мужчины, как известно, лежит через желудок. Его явно уже считали почти мужем, а он до сих пор так и не выяснил для себя, хочется ли ему расставаться с холостяцкой свободой.