Страх
Шрифт:
– Я ничего не говорил, - вроде бы громко произнес Тулаев, но рев музыкальной заставки на телевизоре заглушил слова.
Пудовый кулачище рассек воздух, и Тулаеву пришлось до боли в пояснице прогнуться, чтобы уйти от удара. Второй замах оказался еще резче. Костяшками пальцев верзила попал по пачке в кармане Тулаева, и испуганно щелкнувший диктофон привел в движение ленту.
Дальше отступать было некуда. Спина ощутила могильный холод стены, проход влево закрывали столики, справа бруствером дыбилась дубовая стойка бара. Странно, но ощущение ущербности куда-то исчезло. Тулаев словно бы отшвырнул ее от себя во время этих двух резких уходов от ударов.
Верзила со слоновьим грохотом шагнул навстречу и тут же удивленно вскинул глаза влево. Туда, в стекло яркой витрины, заставленной банками пива и коробками конфет, кувыркаясь летела бутылка коньяка, брошенная Тулаевым. Не став досматривать конец полета, верзила повернул голову к загнанному в угол врагу и охнул от удара стулом по лбу.
Перед его глазами качнулась стойка бара, пунцовое лицо коротышки с редкими волосами на голове, тяжелая присобранная штора на окне, и он с грохотом переворачивающегося паровоза рухнул на столики.
Страх бросил Тулаева через лежащего верзилу к двери, но уже в прыжке у него как-то странно осеклось дыхание. Он жадно, по-рыбьи, хватанул воздух ртом, все-таки разглядев, что попал под удар какого-то нового, только что вошедшего в бар лысого человека, и тут же что-то тупое и злое впечатало его в темноту.
– Отпрыгни от фрайера, шнырь!
– омертвил серебряный крест
занесенную гостем для удара ногу.
– Я что сказал!
– Я - шнырь?!
– побагровев, повернулся к сидящему парню всем
корпусом обидчик Тулаева.
– Грузи своего кента и хиляй отсюда, - уже тише сказал серебряный крест.
Он все так же смотрел на любимого бородача, будто запоминал его на всю оставшуюся жизнь.
– Да сам ты...
– хотел гость обозвать мужика позорным зековским словечком "шнырь" и вдруг осекся, наконец-то разглядев крест.
По былинным рассказам паханов зоны, в которой он торчал в последней "ходке", точно такой крест носил только вор в законе, державший в своих руках Сибирь. Может, это был и не он, но поднимать руку стало как-то боязно. За царапину на лице вора в законе его бы пристрелили уже завтра на рассвете.
– Грузи и вали, - угрюмо повторил серебряный крест.
– Мы - местные, - еле выжал гость.
– Сам знаю.
– Не надо отдыхающих трогать, - с учительской нравоучительностью вставил малиновый пиджак.
– Усек?
Гость молча приподнял под мышки верзилу и выволок его на улицу, точно мешок картошки. Ноги здоровяка, обутые в дорогущие туфли сорок восьмого размера, безвольно раскачиваясь, по пути задели тычком голову Тулаева.
А тот лежал без сознания. Он так и не увидел злого, сжигающего взгляда, брошенного на его затылок холодными, мертвецкими глазами своего обидчика. Он так и не услышал, как щелкнул на груди под удар двери диктофон, докрутивший пленку до конца.
31
– Ты его не минералкой поливай, а в пасть водяры плесни, - хрипло произнесла тьма.
Веки Тулаева стали чуть сильнее, чем за секунду до этого, и впустили в глаза свет. Перед ними плавало в мути что-то красное в обрамлении оранжевого.
– Может, дежурного врача вызвать?
– испуганным женским
голосом спросило это красно-оранжевое.
– Он же в соседнем корпусе.
– И так оклемается.
– О-о, глаза открыл! Вам лучше?
Красное отслоилось от оранжевого и стало губами. Над
Тулаевым висело лицо барменши, а справа стоял мужик в малиновом пиджаке. Превозмогая тошноту, Тулаев сел и обернулся. Кавказцев смело из бара неизвестным ветром, а серебряный крест все так же сидел за столиком. "Абсолюта" с бородачом перед ним уже не было, и он смотрел на Тулаева таким же запоминающим взглядом, как и на бутылку совсем недавно, словно другого взгляда у него вообще не существовало от рождения.
– Отведи его в номер, - приказал малиновому пиджаку серебряный крест.
– Вы в каком корпусе живете?
– простонала барменша.
Никакого номера у Тулаева не было. На ночь он остался на свой страх и риск, намереваясь переночевать в холле приемного отделения.
– Я сам дойду, - переборов себя, все-таки встал он.
Перед глазами качались лица, шторы, стойка бара, яркая витрина. Он удивленно собрал именно на ней резкость взгляда и наконец-то рассмотрел, что брошенная им бутылка коньяка не долетела до витрины, а упала, вдребезги разбившись, на пол.
– Сколько я должен?
– глухо, как будто кто со стороны, спросил он.
– Ничего... Ничего не должны... Коньяк - это такая мелочь. Главное, чтобы начальство санатория ничего не узнало. Мы же здесь арендуем у них...
– А где?..
– Что вы имеете в виду?
– Где эти... ну, которые меня?..
– Они ушли, - грустно покачал головой над столом серебряный
крест.
– И мы когда-нибудь уйдем... Навсегда... С концами...
– Эти... которые буянили... они - местные, - пояснила барменша.
– Из Марфино, кажется.
– А как они... сюда?..
– Так в заборе же дырок полно. И на мосту через пруды
перелезть через ограждение очень легко.
– На мосту?
– удивился Тулаев, ощупывая гудящую голову.
– Да-да, на мосту. Его еще граф Панин построил. Или
Голицын. Я уж и не помню.
– Это такой с колоннами, на въезде?
– кажется, вспомнил под нестихающий гул в ушах Тулаев.
– С колоннами, - подтвердила она.
– Красивый такой, из
красного кирпича.
– Дай нам еще флакон "Абсолюта", - поставил на стойку уже осушенную бутылку малиновый пиджак.
– Ночь только начинается.