Страх
Шрифт:
Между прочим, дорогой товарищ Емельян – еще и староста общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев. Конечно, это тоже почетно, тем более Емельян Ярославский родился в Чите, в семье ссыльнопоселенцев. Но опять же товарищу Емельяну следовало бы подумать, кому это общество нужно. Тоже богадельня, но уже для меньшевиков, эсеров, анархистов и просто бывших уголовников, выдающих себя за политических. Издают журнал «Каторга и ссылка», кого они там печатают? Чьи имена упоминают? Имеют чуть ли не пятьдесят филиалов по Союзу – что там за люди? Для чего эта организация? Чуждые люди, потенциальные враги Советской власти.
Пусть товарищ Ярославский сам внесет в ЦК предложение о ликвидации и общества старых большевиков, и общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев.
Ярославский – умный человек, знает, как все сделать. В июле двадцать восьмого года на Пленуме ЦК хорошо одернул Крупскую: «Дошла до того, чтобы позволить себе к больному Ленину прийти со своими жалобами на то, что Сталин ее обидел. Позор! Нельзя личные отношения примешивать к политике по таким большим вопросам».
Хорошо сказал. Внес ясность, нужную ясность во весь тот злосчастный эпизод, показал истинную виновницу, подчеркнул ЕГО, товарища Сталина, благородство, принесшего свои извинения, принявшего все на себя, чтобы успокоить больного Ленина. Молодец! Отдельные такие имена надо сохранить в партии. Общество старых большевиков будет ликвидировано, зато старый большевик Емельян Ярославский останется.
Начало свежеть, и Сталин вошел в дом.
Заднюю большую комнату он велел обставить так, чтобы она могла служить ему и кабинетом, и спальней, даже столовой, когда в доме не бывало гостей. Только бездельники любят слоняться из комнаты в комнату, а занятый человек все должен иметь под рукой.
У дивана, на котором он спал, стоял столик с телефонами, у противоположной стены – буфет с посудой, там же в одном из ящиков лежали нужные лекарства. Письменный стол Сталин ставить не разрешил – письменный стол придал бы комнате казенный вид, а здесь не присутствие, здесь жилой дом. Да и работать он мог за большим столом, где лежали бумаги, газеты, журналы, здесь же, на краю, стелили и скатерть, когда приносили обед, завтрак или ужин.
Так и сейчас, когда он вошел, накрывала на стол зубаловская экономка Валечка, веселая молодая миловидная женщина.
– Здравствуйте, Иосиф Виссарионович, я вам ужин принесла.
Она, как всегда, смотрела на него с обожанием и преданностью.
– Спасибо, – ответил Сталин.
А ведь он приказал Власику ни одного человека из зубаловской обслуги в Кунцево не брать.
Валечка накрыла все салфеткой.
– Через полчаса заберете, – сказал Сталин.
– Ладненько! Будет сделано.
Валечка вышла.
Сталин поужинал. Ел мало. Отщипнул кусок хлеба, чуть смазал маслом, выпил рюмку сухого вина, полчашки слабого чая. Просмотрел газеты.
Ровно через полчаса явилась Валечка.
– Поели, Иосиф Виссарионович?
И по-прежнему смотрела на него весело и преданно, счастливая возможностью ему услужить, ловкая, простая женщина.
– Да, спасибо.
Валечка собрала все со стола, поставила на поднос, улыбнулась Сталину, пошла к двери, держа поднос на поднятой руке.
– Пусть ко мне зайдет Власик! – приказал Сталин.
– Ладненько! Будет сделано.
Сталин дочитал газету, встал, прошелся по комнате.
На полу лежал ковер, другой висел над диваном. Эти два ковра да еще камин – вот и вся роскошь, которую он себе позволил.
Дверь открылась, на пороге стоял Власик, стоял по стойке «смирно», по-солдатски выпучив глаза на Сталина.
Сталин посмотрел на него так, как только он один умел смотреть.
Власик стоял ни жив ни мертв.
Сталин снова прошелся по комнате, стал перед Власиком.
– Я вам приказал ни одного человека из зубаловской обслуги сюда не переводить.
– Так точно, товарищ Сталин, приказывали.
– Почему нарушили?
– Никого не перевели, товарищ Сталин, кроме товарищ Истоминой Валентины Васильевны.
– Почему без моего разрешения?
– Вас как раз не было, товарищ Сталин. Мы, значит, собрались, обсудили и решили перевести только товарищ Истомину Валентину Васильевну, поскольку она, то есть Истомина Валентина Васильевна, знает, как подать, как унесть. Человек проверенный.
– С кем вы собрались, обсудили и решили?
– С товарищ Паукером.
Сталин отвернулся, подошел к застекленной двери, выходящей на террасу, поглядел на сад.
– Большое собрание… И долго обсуждали?
– Да, – начал Власик и умолк.
Сталин отошел от двери, переставил чернильницу на столе.
– Я спрашиваю, сколько времени вы это обсуждали – час, два, три?
– Час, – едва слышно проговорил Власик, забыв добавить «товарищ Сталин».
Теперь Сталин смотрел на Власика в упор.
– Вы добрый, значит, перевели Истомину сюда, а я, значит, злой, должен прогнать ее отсюда?!
Власик молчал.
– Я должен ее прогнать? – переспросил Сталин.
– Что вы, – забормотал Власик, – товарищ Сталин, мы это моментально…
– Моментально?! – Сталин наконец взорвался: – Болван! Из-за болвана я должен человека прогонять?! Я лучше тебя, дурака, прогоню… Собрались, обсудили и решили… Идиоты!
Сталин снова отошел к застекленной двери террасы, не оборачиваясь, проговорил:
– Идите!
В эту ночь Николай Сергеевич Власик, грубый, невежественный солдафон, впервые в жизни пожаловался на сердце. А ничего не подозревавшая Валечка проработала в Кунцеве до самой смерти Сталина.
С западной террасы, которая примыкала к комнате, был выход в сад. Последние лучи солнца пробивались сквозь кусты сирени. Сталин накинул на плечи шинель, снова вышел на террасу, присел в кресло.
Давно надо было уехать из Зубалова.
Кремлевскую квартиру он переменил после смерти Нади, а с переездом на дачу задержался, напрасно – пока строилась «ближняя», можно было ездить на любую из «дальних». Только не в Зубалово. Раньше, при Наде, он еще терпел эту родню, но после ее смерти все там напоминало о ней. И они напоминали о ней. Во взгляде стариков чувствовался укор.