Чтение онлайн

Скарлетт повернула ключ в замке зажигания.

– Признаться, мне все равно трудно понять. Заслонить другого человека – тут все ясно. Но холст? Пусть даже самим Гитлером расписанный?

Я снова вздохнул.

– Видите ли, Скарлетт, у человеческой жизни есть интересное свойство.

– Какое?

– Наделять значимостью любую фигню, за которую эта самая жизнь была добровольно пожертвована. Там были картины художников не хуже, но старик решил умереть именно за Гитлера, а не за Рубенса там или ван Гога. При том, что и Гитлер был художником не особо шедевральным. Просто модный в свое время пейзажист, и «2х4» с технической точки зрения еще не лучшая его работа.

Мы выехали на светофор, Скарлетт притормозила и заметила:

– А знаете, как эта самая «2х4» писалась? Я читала, что каждую субботу в теплое время года Гитлер ездил на узкоколейке к Альпам, везя с собой двухметровый тубус с холстом. Он приезжал в отель, где двадцать лет арендовал комнату, в которой хранились его складной мольберт огромного размера и специальная стремянка, с вечера все это раскладывал, чтобы утром встать затемно и встретить рассвет с кистью в руках. Поработать несколько минут, пока солнце бросает лучи под одним и тем же углом, затем все свернуть, собрать, сесть на поезд и к вечеру вернуться домой. И так двадцать лет. Масса сил и денег. Это ж огромный кусок жизни, потраченный всего на одну картину… Потому-то технически «2х4» и не очень сильна: он спешил. Боялся не успеть. Я даже не знаю, кто пожертвовал больше – то ли сам художник, отдавший картине так много сил, то ли старик, пытавшийся отдать ей те пару лет, что ему оставались…

– Угу. И это снова перекликается с моими словами про то, как человеческая жизнь придает значимость всего лишь куску холста, покрытому краской.

– Художники – воистину безумные, фанатичные люди, я их вряд ли пойму, – призналась Скарлетт.

Я ничего не ответил, но про себя подумал, что, наверное, хорошо понимаю Гитлера. Мы с ним оба фанатики, хоть и каждый по-своему. Только он потратил всю жизнь на рисование, а я готов потратить свою на прямо противоположный процесс…

…Стереть кое-что с карты ко всем чертям.

Два дня я гостил в особняке министра, пока шли приготовления и расползался слух о том, что скоро приедет некий очень засекреченный тип и разберется с одержимым единолично. Зарецки и его команда постарались очень хорошо: уже на следующий день в солидной газете появилась основанная на «инсайдерской информации» статья о том, что министерство обороны в абсолютной тайне создало подразделение для борьбы с одержимыми и прочими угрозами того же порядка. Эту информацию на второй день подхватили другие издания, высказавшие мысль о том, что в Сиберии, вероятно, уже есть аналог аркадианских специальных тактических отрядов. Причем наиболее скептически настроенные обозреватели предположили, что смысл секретности – боязнь громко опозориться, как это вышло с первым начинанием: если снова выйдет пшик – министерство просто сделает вид, что ничего не было.

Кроме того, практически все в один голос подвергали сомнению информацию о том, что таинственный тип будет уничтожать одержимого единолично: маги стараются избегать поединков с такими противниками и не идут на зачистку без поддержки, а если он не маг, то ему тем более не светит.

Эти два дня я тоже даром не терял: мы с министром набросали примерную концепцию устава «Специальных истребительных отрядов» и выработали общее видение как самой организации, так и перспектив развития.

В общем и целом, все вырисовывалось в радужных тонах. Как только появится намек на какое-то сенсационное начинание – моментально найдутся те, которые захотят стоять у истоков. И наше им предложение очень простое – место в списке основателей в обмен на щедрое финансирование. Даже если король не согласится выделить нужные средства – найдется куча других желающих.

С кандидатами у нас тоже проблем быть не должно: возможность войти в малое число первых героев новой формации выпадает только раз в тысячелетие.

Так что первый и самый важный пункт нашего плана заключается в том, что я должен выйти на сцену красиво, эффектно и убедительно. Чтобы ни у кого не осталось никаких сомнений. Министр, что бы он там ни говорил, все же явно побаивается, что я провалю эту миссию и он останется с носом, так как тогда создавать СТО в Сиберии будет уже некому.

У меня тоже есть кое-какие опасения, но совершенно другого толка: а что, если я не прав? Что, если на самом деле «притупленные» получают устойчивость к магии и какие-то дополнительные способности безотносительно того, какая сила магического дара у них была? Что, если наличие этих самых способностей преимущественно у вторых уровней – просто невероятное совпадение, а мои собственные сверхспособности объясняются отнюдь не бывшим шестым уровнем малыша Сашика, а наследием темной половины моего «я»?!

Впрочем, такие мысли – вовсе не основная причина беспокойства: если я ошибся – значит, я ошибся, и с этим ничего нельзя поделать, никак нельзя исправить – а раз так, то и беспокоиться смысла нет, мне остается лишь принять и смириться.

Гораздо больше меня беспокоит другое: возраст возможных кандидатов и их перспективы. В Аркадии в спецучебку берут только мальчиков от двенадцати до шестнадцати лет, причем статистика утверждает, что именно вступившие в самом раннем возрасте эстэошники имеют чуть больший шанс выжить и более высокую эффективность: взросление таких же несчастных, как я, происходит под тяжелейшими нагрузками, и те, которые выдерживают, вырастают особенно крепкими и сильными. Эстэошник, поступивший в двенадцать и выпустившийся в шестнадцать, зачастую немного сильнее, быстрее, выносливей того, который поступил в шестнадцать и выпустился в двадцать, это общеизвестный факт.

И вот тут как раз зарыта собака: а что, если новобранцы будут старше шестнадцати? Что мне с такими делать? Нет, обучение-то они будут способны пройти, не все, но лучшие, хотя бы на троечку. Только не окажется ли их выживаемость ниже плинтуса?

Впрочем, у меня есть повод и для робкого оптимизма: во-первых, многие с детства готовятся стать воинами, как готовил малыша Сашика его отец. Во-вторых, если у них откроются сильные способности, хотя бы в половину или даже в треть моих – то дело будет обстоять весьма неплохо. Если же нет… мне придется прыгать выше головы, чтобы подразделение показало хорошие результаты вместе с высокой выживаемостью, иначе не видать мне бойцов шестого уровня и много лет моей жизни будут просто потрачены впустую.

Одновременно мы провели кое-какую работу с Зарецки и еще одним человеком, Маттиасом, который оказался по профессии киношником-постановщиком. Мы детально изучили план местности и спланировали все, чуть ли не до жестов: кто откуда подъезжает, где высаживаются «бойцы С.И.О.», где выхожу я. Задумано так, чтобы наша со Скарлетт машина остановилась вблизи от ограждения, за которым толпятся репортеры, и мое появление было заснято крупным планом.

– Александер, – сказал Маттиас, – я до сих пор так и не узнал, как вы намереваетесь обставить свой, так сказать, «штурм»?

– В каком смысле? – не понял я.

– За счет чего вы намереваетесь достичь нужного эффекта при зачистке? Одержимый на самом деле уже мертв?

– Почему вдруг он должен быть мертв?

– Тогда как вы собираетесь его убивать? Он же не будет стоять, пока вы его рубите, да?

– Очень надеюсь, что не будет, иначе весь наш труд насмарку.

И вот тут до него начало доходить.

– Погодите… вы на полном серьезе, взаправду будете драться с ним в ближнем бою? Один на один?!