Студеный флот
Шрифт:
Я рассказываю им про Средиземное море, куда мы пойдем, про Великое море заката, как назвали его древние греки, про пиратов и путешественников, про подводных археологов, которые нашли на древнем затонувшем корабле близ турецкого города Каш золотую печать Нефертити, про ее мужа фараона Эхнатона, властителя Верхнего и Нижнего Египта, про Сент-Экзюпери, чей самолет покоится на дне все того же Великого моря заката…
Дневальные дважды сообщали мне, что Косырев трется у дверей Ленкомнаты, подслушивая мои речи.
Заложил, гад, «пропаганец»!
Синее море в белых снегах. Желтые казармы. Черные подлодки. Таков мой новый вид из нового окна. Я перебрался из «Золотой вши» в нормальную коммуналку. Сюда хоть иногда подают тепло. Мой дом прост и незатейлив, как если бы его нарисовал пятилетний мальчик: розовый прямоугольник с четырьмя окнами – два вверху, два низу. Над крышей – труба. Из трубы – дым. Все.
Комнатка еще проще: в одно окно без занавесок. Покупать занавески некогда, да и не хочется. Вид на заснеженные сопки расширяет комнатушку, а главное, дает глазам размяться после лодочной тесноты, в которой ты поневоле близорук: все под носом, и ни один предмет не отстоит от тебя дальше трех шагов…
Большую комнату занимает мичман, завскладом автономного пайка Юра по кличке Начшпрот. Его двадцатилетняя, снова беременная жена Наташа счастлива: муж что ни вечер – «море на замок», и домой.
В коридоре вместо звонка приспособлен лодочный ревун, притащенный Юрой с базы. Между ударником и чашкой проложен кусок газеты, но всякий раз ревунная трель подбрасывает меня на койке. В средней комнате живет дед, бывший священник, некогда настоятель северодарского храма, где теперь гидрометеослужба. Церковь Николы Морского закрыли еще в 1920-х годах, и с тех пор отец Севериан на северах, рубил дома для подводников, строил ряжевые причалы для лодок. Собственно, у него я и снимал комнатенку, в которой стояла когда-то ванна…
Дом стар. Половицы продавливаются, как клавиши огромного рояля. За хилой перегородкой – общий ватерклозет. Унитаз желт, словно череп доисторического животного, он громко рычит и причмокивает.
Чтобы попасть ко мне, надо идти через кухню, навечно пропахшую жареной рыбой и земляничным мылом. Но все это, как говорит наш старпом, брызги. Потому что комната в Северодаре – это много больше, чем просто жилье, это куб тепла и света, выгороженный в лютом холоде горной тундры. В этом кубе теплого света или светлого тепла можно расхаживать без шинели и шапки, можно писать без перчаток, играть на гитаре, принимать друзей…
Впервые на Севере у меня была своя комната, и я чувствовал себя владельцем полуцарства. Вернешься с моря, забежишь на вечерок, ужаснешься диковинной оранжевой плесени, взошедшей на забытом бутерброде, порадуешься тому, что стол стоит прочно и тебя не сбрасывает со стула и не швыряет на угол шкафа, и с наслаждением вытянешься в полный рост на койке; пальцы ног не упираются в переборку, за ними еще пространства – о-го-го! А утром снова выход в полигон, или на мерную милю, или на рейдовые сборы, или на торпедные стрельбы, или на минные постановки, или глубоководные погружения…
Кто не ходил в море через день, тот не знает, что за счастье эти короткие вылазки в город. Как все прекрасно в этой недосягаемой береговой жизни, как все в ней удобно, интересно, соблазнительно…
Любые земные проблемы кажутся несерьезными, ибо настоящие опасности, настоящие беды – кто из подводников так не считает? – подстерегают человека там, в океане, на глубине… И нечего заглядываться на берег. Северодар создан мудро, создан так, чтобы могли выходить в моря легко и свободно, ни за что не цепляясь, – как выходит торпеда из гладкой аппаратной трубы.
Труба дело! Завтра в особый отдел. Зачем?
Башилов с трудом дождался понедельника. Но с утра – политзанятия. Даже визит к начальнику особого отдела не может быть причиной опоздания.
По дороге в подплав встретил Людмилу, поздоровались. Она даже улыбнулась ему как старому приятелю. Этой улыбкой и жил он весь препротивный день.
На политзанятия в старшинской группе вошли посреди лекции кот Базилио и лиса Алиса – «пропаганец» Косырев и бригадный «комсомолец» (помощник командира бригады по работе с комсомолом) лейтенант Нестерчук.
– Почему нет наглядных пособий? – спросил Косырев, помечая в своем кондуите еще многое из того, чего у Башилова не было «для проведения полноценной политической учебы».
– Я отвечу вам на этот вопрос, – мрачно процедил капитан-лейтенант, – после занятий.
– А почему не сейчас? – поинтересовался «комсомолец».
– А потому, что бестактно проводить разбор занятий, когда они еще не закончились, да еще в присутствии подчиненных. Прошу покинуть кубрик!
Башилов дерзил. Предстоящий поход к эскадренному чекисту наполнял душу бесстрашием обреченного.
– Ну-ну, не очень-то, – отступал к дверям Косырев. – Я тебя по должности старше. Имею право.
Он выдал эту тираду плаксивым бабьим голосом и лишь потом удалился. Старшинам выходка зама очень понравилась, и до конца урока Башилов чувствовал на себе их одобрительные взгляды.
Лишь после обеда и «адмиральского часа» можно было наведаться к полковнику Барабашу.
Дверь начальника «особенного отдела» обита черной кожей, простеганной гитарными струнами. Набрав в грудь воздуха, Башилов толкнулся в жутковатый кабинет, где, казалось ему, все души просвечивают как на рентгене.
– Прошу разрешения! – выдохнул он.
Массивный дядя в черной тужурке с краснопросветными погонами полковника береговой службы листал на широченном столе бумаги. Башилов сразу же отвел от них глаза, чтобы чекист не уличил его в попытке прочесть названия этих, надо было полагать, сверхважных для государственной безопасности документов.
– Капитан-лейтенант Башилов по вашему приказанию прибыл, товарищ полковник!
Барабаш приостановил свое священнодействие. Он глянул из-под портрета Дзержинского, скопировав пронзительный взгляд «железного Феликса»: