Стужа
Шрифт:
И одновременно приказывал офицерам:
— Разбейте всю партию по взводам. С правого фланга по восемьдесят человек. Минометный взвод все равно только на бумаге. Приступай, Рожнов!
Глеб блаженствовал в полушубке. Как же он намерзся за эти дни! Околевал от стужи, а прикрыться нечем. И еще все гонят от себя…
Капитан остановился:
— Людей сейчас же накормить горячим обедом. Не ограничивать — кормить от пуза. Я велел Пыжову жратвы не жалеть. В подвалах — прорва концентратов и сухарей. Сухари раздать! Пусть берут, сколько унесут. И отдыхать! И чтоб ни шагу из расположения! Управитесь — доложить! Буду у себя. — И крикнул Глебу: — Может, няньку тебе?! Что варежку разинул?! Не отставать! Ординарец — значит, как иголка за ниткой. Тьфу! Наоборот, мать твою!
Они вышли к двухэтажному каменному дому с подсобными строениями — там надлежало разместиться взводам. Второй этаж дома был разрушен — груда сваленных кирпичей, стропила кровли. Остов трубы, остатки крыши с черепицей — все черное, дымное, какая-то печальная, даже жутковатая утроба дома.
«Бум! Трра!» — рвались где-то снаряды, и все так же басовито и рокотно подавали голос пулеметы. Глеб с упоением прислушивался к звукам боя. «Скорее бы, скорее!» — восторженно думал он.
— Наши апартаменты, — отрывисто сказал капитан.
На мощеном дворе вверх ножками лежал белый рояль с выдранными наружу струнами. Валялись переломанные кресла, оленьи рога, осколки фарфоровой посуды, книги, ночной горшок и вдрызг затоптанные портреты Гитлера и Геринга.
На низкой крыше кирпичного сарая была водружена картина в массивной золоченой раме: нагая девица томно изучала свое пышное отражение в лесном пруду, а черти озорно подсматривали. Детородный орган девицы был старательно увеличен и подчернен углем, а сбоку подрисован мужской член.
— Снять! — приказал капитан. — Штаб батальона на бордель смахивает… Впрочем, вечером отвалим… Но все равно — снять! Художники…
Часовой у сарая поднял доску и принялся долбить по крыше. Глеб заметил: часовому лет пятьдесят пять, не меньше. Старик! Куда ему воевать!..
В доме пахло гарью. Капитан сбросил крючок с низенькой боковой дверки и с усмешкой бросил в полумрак:
— Ну как, фрау? Гут?
— Данке, данке, герр офицер. Зер гут.
— Чего уж хорошего, — бормотнул капитан. Он явно превозмогал большую усталость, а скорее, жестокий недосып последних суток.
Глеб не без труда разглядел женщину… блондинка… статная… узколицая.
Она несмело подмигнула капитану, после Глебу и поправила сползшее пальто.
— Тоже мне, артистка, — буркнул капитан и пояснил. — Под домашним арестом. Народ в батальоне… и не пикнет. Из прошлого состава троих пустили в расход. Опознала… Вот такая мигалка. Ясно одно: ребята после боя, разгоряченные, водки хватанули — и свою норму, и за убитых… Похоже, до смерти они ее… Мерзость это! С особистом перед строем расстреляли. Не думал, что придется таким заниматься. А за теми, что зае… и тетку, еще потянулось… Суки!
Вот и запер фрау. Для ее же блага. Больно смазливая, да и прочее… Решила: для греха припрятал. Загляну, а она подмигивает и, так сказать, соблазняет.
Немка покорно слушала, и в глазах ее стыла смертная тоска.
…Впрочем, за что бабу попрекать? Ей наши рыла хуже свиных. А жить хочет, вот и… Кресло ей поставил. Тряпки себе разные взяла, раскладушку. Жратвой снабжаю… Да не подмигивай! Во, полюбуйся.
— Вы не бойтесь, — сказал Глеб немке, подыскивая выражения поточнее, — вам ничего плохого не сделают.
— О, данке, данке, герр офицер!
— Я не офицер. Я солдат. А вы кто?
— Элизабет Конрад, — женщина игриво шагнула к двери, — экономка графа…
Фамилию графа Глеб не разобрал, и к тому же экономка говорила на диалекте.
— Вот так ординарец, — удивился капитан, и его голос впервые утратил категоричность в интонациях, — Откуда немецкому обучен? — Он с уважением и впервые с интересом оглядел Глеба.
— Папа в школе преподавал.
— А где он?
— Убили в марте сорок второго у Ильмень озера.
— Ради Бога, в чем я провинилась? — Немка заломила руки. — Меня расстреляют?
— Не волнуйтесь, — сказал Глеб, гордый общим вниманием, — вас никто не тронет. Слышите перестрелку? Война, фрау Конрад.
— Она экономка, — доложил Глеб капитану. — Не хозяйка. Ее, наверное, имущество оставили стеречь.
— Тем более не повредит посидеть, а то… — сказал капитан опять своим обычным голосом: бездушная команда, а не речь. — А ну, фрау, битте-дритте под запор!
— Вы спасли меня, молодой человек… Вы не бойтесь, я не больная…
— Что вы! — Глеб густо покраснел. — Я!.. Я!.. Так нельзя! Это стыдно! Понимаете? Грязно… Причем тут… — Он дрожащими руками шамкнул крючок и догнал капитана.
Окна в гостиной были завешены и подоткнуты одеялом. На непривычно просторном столе красного дерева во всю чадила коптилка. Тут же лежал портсигар.
«Стекла выбиты, — догадался Глеб, — а без одеял холодно».
— Заверни вон то, крайнее, — распорядился капитан. — Дай дыхнуть, а то до победы околеем здесь от удушья. — Казалось, он с усилием поднимает веки.
Капитан сел и принялся читать бумагу за бумагой, с нервной торопливостью доставая их из полевой сумки; после достал карту и с четверть часа разглядывал через лупу, почесывая голову и что-то бурча. Не отрываясь от карты, он распорядился:
— Марш к сержанту Пыжову за кипятком! Кухня — за сараем… Побреюсь. — И кивнул Глебу: — Вон, возьми вазу в буфете. Пополнее набери.
После капитан брился, а Глеб держал перед ним большое зеркало, скорее всего оторванное кем-то от трельяжа. Об этом Глеб догадался по щепе от фанеровки, торчащей в нескольких местах.