Судья
Шрифт:
Вот и роддом — сквозь стену дождя горят желтым окна. В этом роддоме рожала Ира, но Инна, конечно же, этого не знала.
— Это еще что за чучело? — медсестра за стойкой регистратуры приемного покоя вытаращилась на Инну. Лицо Инны в синяках, смазанных зеленкой, мокрые волосы облепили череп — меньше всего она походит на богатую наследницу.
— Помогите мне, — плачет девушка, и все — медсестры, женщины в очереди, посетители — глядят на нее. — Помогите, пожалуйста!
— У вас есть свободные места? — спрашивает Федор.
— Документы! — требует медсестра. Инна мотает головой.
— Нет… у меня нет ничего… помогите, прошу…
— Куда я вас дену без документов? С ума все посходили, что ли?
Федор, облизывая губы, просящим голосом говорит:
— Девушка, может, пристроите девочку? Вы же видите, она вот-вот родит.
Медсестра, сложив руки на груди, поджимает губы.
— Девочка! Когда она девочкой была? В пять лет? Пусть на улице рожает! Трахаются под забором, а потом по роддомам без документов шляются. Мест нет!
— Да разве можно так говорить?
Медсестра молчала, холодно сверкнув на Федора строгими глазами.
Но тут Инна вновь закричала от боли. Упала, и начала кричать все сильнее, корчась на полу.
Поднялась паника. Медсестры забегали вокруг нее. Для Инны сразу нашлось место — на каталке в коридоре. Медсестра повела Инну к лестнице, Федор крикнул вдогонку: «Инна, держись молодцом!»
Она рожала в коридоре, туда-сюда ходили женщины в больничных рубашках, насмешливо глядя на Инну. Они хихикали, толкали друг друга локтями, обсуждали выражение ее лица. Инна не слышала, о чем они говорят, кроме отдельных слов: «сука», «шлюха», «блядь». Ребенок рвался из ее чрева, и Инна кричала от ужасной боли.
— Тужься, дура, тужься! — орала акушерка где-то между ее ног. Инна хотела сказать, что она все понимает, но у нее сломаны ребра, ужасная боль, сделайте что-нибудь, убейте меня, я больше не могу…
Она начала терять сознание. Под нос сунули ампулу — резкая вонь нашатырного спирта. На глазах выступили слезы, потекло из носа, обожгло глотку. Акушерка била Инну по щекам. Она вновь оказалась в наполненной болью реальности. Ее поры выделяли литры пота, тело раскалилось, Инна шумно дышала, и во Вселенной не осталось ничего, кроме работы ее легких. Она напрягалась изо всех сил, помогая своему телу выталкивать из чрева ребенка, который выходил трудно, словно стремился не родиться, а убить свою мать.
— Давай, девочка, давай, милая, — совсем другим голосом сказала акушерка. — Толкай! Толкай, говорю! Ну!
Проклиная Павла последними словами, Инна «толкнула».
На миг девушку окатило счастьем, когда она увидела в затянутых перчатками руках акушерки маленькое тельце, перепачканное кровью, слизью и фекалиями. Но тут же ощутила укол страха: тельце показалось совсем крохотным. Испугали ее длинные, черные волосы на макушке младенца. Инна думала, дети рождаются безволосые, а это какая-то маленькая красная обезьянка.
Акушерка, завернув младенца в полотенце, нахмурилась и странно взглянула на девушку. Инна испугалась по-настоящему. Младенец в жестких руках акушерки вяло шевелил ручками. Но другое заставило Инну почувствовать настоящий ужас.
— Что с ним? — спросила она, распухшим языком облизывая искусанные губы. — Что с моим ребенком?
Акушерка молча понесла девочку прочь, оглашая коридор требовательным, и в то же время тревожным криком: «Где врач? Врача сюда! Скорее!»
— Что с моим ребенком? — шептала Инна, плача. — Почему она не кричит?
Ее дочка появилась на свет в мертвой тишине. Не издала ни звука.
Пришел врач, и начал недовольно орать. Забегали медсестры. Инна слышала, как они, нисколько не стесняясь ее присутствия, обмениваются загадочными терминами: «детская асфиксия», «гидрокарбонат натрия», «ИВЛ», от каждого у нее холодело сердце. Мимо по коридору, смеясь, пошли две молоденькие медсестры. Одна из них, весело глядя на Инну, сказала: — Ребеночек-то умер! Заказывай гробик!
Они прошли дальше, и еще долго на этаже эхом гремел истеричный хохот. Инна лежала неподвижно, как мертвая, глядя в одну точку. Лицо ее ничего не выражало. Душа опустела.
В конце коридора показалась уборщица. Бормоча под нос «Наследили, уроды», начала лентяйкой мыть полы. Натирая пол рядом с каталкой, уборщица специально с силой опускала тряпку в половое ведро, чтобы в лицо Инне летели брызги грязной воды. Девушка не реагировала.
Уборщица вымыла полы и ушла на третий этаж. Рядом с каталкой остановилась акушерка, которая принимала у Инны роды. Акушерка сняла маску и медицинскую шапочку, Инна увидела женщину лет сорока с усталым лицом. Пряди тусклых волос облепили бледный лоб в бисеринках холодного пота.
Акушерка, вытащив из пачки сигарету, измождено-безразличным тоном спросила:
— Ну как ты?
Инна, глядя в потолок, ответила:
— Жива.
Акушерка, вертя пальцами сигарету, сказала:
— Девочку твою еле откачали. Пару дней у нас полежит. Ее сейчас нельзя трогать.
— Хорошо, — сказала Инна, слабо улыбаясь. По ее щеке медленно катилась слеза. — Значит, будет жить?
— Будет, будет. Сигарету хочешь?
— Нет, спасибо.
Акушерка оставила ее. Инна, узнав, что справилась, теперь могла заснуть. Закрыв глаза, она погрузилась в сон.
Глава 50. Новая жизнь
И проснулась, как ей казалось, лишь через четыре года. После смерти Павла и пожара в жизни Инны наступил странный, болезненный период, похожий на кошмарный сон.
В одно мгновение она лишилась всего — дома, мужчины, денег, друзей. Под страхом угрозы для жизни ребенка Инна бежала из Высоких Холмов. Прижимая к груди одеяльный кокон, из которого торчало розовое подслеповатое личико, девушка смотрела в окно автобуса. Прощалась с родными местами. Ей было страшно, но где-то в потаенном уголке сердца нашлось места и радости. Инна чувствовала — в этом городе для них с маленькой Вероникой нет будущего.