Свидетель канона
Шрифт:
На западном берегу все поняли правильно. Противотанковая трехсантиметровка выбрала упреждение по прыгающему световому пятну и всадила отходящему танку снаряд в мотор. Наводчик погиб, а командир танка с водителем выскочили; уже нашаривший свой автомат немец выстрелил по ним – но очередь от волнения ушла выше, и командир выстрелил тоже, и попал удачно, прямо немцу в голову. Обыскивать убитого не стали, торопились уйти за своими к тем колхозным садам, отделенным от Млынува открытым полем.
– Два танка и пять человек… – дождавшись поредевшего взвода, Ивашковский выругался. – Окапывайтесь!
Что такое немецкие бомбы, все поняли еще вчера, когда проходили Ровно. Копали щели пока что без ворчания, дух сохранялся боевой.
– Сейчас подойдут корпуса из глубины, и врежем, как положено, – командир третьего взвода, Коваленко, вместо старшины раздавал сухари. Лейтенант подумал и решил написать похоронки все-таки завтра утром. Тогда же и сводку с потерями.
Ротный кивнул Оськину:
– Вы старший.
Тот козырнул ответно. Тогда лейтенант повалился на брезент и уснул.
Поспать удалось до полуночи. Растолкав, Оськин извинился:
– Не подошли пока ни кухни, ни наши. От Самохова матрос с донесением.
Звенели комары, яркие звезды обещали туманное утро и жаркий день. Лейтенант растер уши, чтобы побыстрее проснуться, выпил кружку пустого кипятка.
– Докладывайте, – лейтенант зевнул. Зевок повторили все.
– Против нас разведбат одиннадцатой танковой дивизии, мы там разговорили одного.
Матрос протянул руки, взял кружку. В свете фонарика руки его показались гранитными, серыми, неживыми. Несколько мгновений моряк с заметным удовольствием дышал паром.
– Сама дивизия ушла вперед, куда – немец не знал. Но, думаю, на Дубно. Здесь их разведывательный батальон. Штатно четыреста семь человек, двадцать бронеавтомобилей, три противотанковые пушки по тридцать семь миллиметров, одиннадцать противотанковых ружей, два легких пехотных орудия по семьдесят пять миллиметров. Сколько немцев сейчас, не знаем. Две трехдюймовки в Кружках, а где "колотушки" – не знаем. Сгоревших броневиков наблюдали пять: один горит на переправе, три на улицах и один у выезда, что самым первым подбили.
– Что такое "колотушки"?
– Немцы так свою противотанковую называют, калибр тридцать семь миллиметров. Их по штату три штуки, но вот где они?
Лейтенант снова зевнул, оправил гимнастерку.
– Товарищ военмор!
– Слушаю.
– Утром я вас хочу с донесением отправить. На юг вы с нами тут не пройдете, видите же, что немцы на дороге. А в Ровно уже, наверное, порядок установлен. Сдадите там в штабе мой доклад, и вам дадут сопровождение хотя бы до Проскурова.
– Благодарю, товарищ лейтенант.
– К семи подойдите сюда.
– Есть. – Матрос отступил на два шага и пропал.
Вернувшись к своему брезенту, командир отдельной роты в этот раз проспал до утра.
Утром двадцать пятого июня по дороге от Ровно пришел-таки семьсот шестьдесят седьмой пехотный полк, притащил полевые кухни, две "сорокапятки", кое-какие запасы, несколько зенитных пулеметов – от "юнкерсов" мало помогают, но хоть что-то – и принес все тот же приказ. Выбить немцев на западный берег Иквы, чтобы создать по речушке линию обороны. А потом держаться – наши танки уже выходят из Ровно.
Командование у Млынува так и осталось за Ивашковским, пехотный майор в первые ряды не лез. Видимо, понимал, что тут орденов не заработаешь, и живо нашел официальный повод: Ивашковский прибыл раньше и знал местную обстановку намного лучше. Кроме того, танкисты превосходили огневой мощью: пушек-сорокапяток сводная рота имела в четыре раза больше, чем весь полк.
Роту разделили на четыре отряда. Первому взводу придется атаковать через поле с батальоном пехоты. Второй так и пойдет севернее, вдоль маленькой речки на Муравицу, тоже с батальоном. Три средних танка и третий батальон лейтенант Ивашковский оставил себе в резерв. А пару плавающих "жужжалок" со взводом добровольцев решили пустить южнее, от Подгайцев через речку на Аршичин, где пойма самая узкая. Потом на Пекалов, чтобы зайти на Млынув через аэродром и панскую усадьбу с юга, уже по западному берегу.
Приход семьсот шестьдесят седьмого полка немцы заметили, прислали целую девятку двухмоторных бомбардировщиков, которые и перепахали опушку леса дальше к востоку, за перекрестком. Наверное, решили, что главные силы русских окопаются на опушке, чтобы простреливать перед собой чистое поле.
Русские заночевали в три раза ближе, и окапываться не собирались. Второй взвод устроился лучше всех, заняв пустые амбары Вацлавина. Первый и третий распихали часть машин под яблони придорожного сада, а часть в гаражи МТС.
После налета матроса послали на полуторке с донесением в Ровно, в штаб мехкорпуса к Фекленко.
– На словах доложите, что против нас полк с танковым усилением, – лейтенант Ивашковский вздохнул. – Пока вы доедете, пока там все прочитают, именно столько немца тут и соберется. Разведбат одиннадцатой танковой – для кого-то же они мосты брали?
Может, из Ровно и пакет свой моряк сможет как-то переправить. Хотя куда? На Дунае, скорее всего, уже немцы с румынами. Если Пинская флотилия еще отступит по Припяти в Днепр, то Дунайской флотилии отступать можно лишь по морю, а это выйдет исключительно в хорошую погоду, при высокой волне мониторы просто захлестнет. Ладно, это дела военморов, у танкистов хватает собственных забот.
Лейтенант занял место в башне командирского танка, осмотрелся: все флажки подняты, все готовы. Круг флажком над головой и взмах в сторону окраины Млынува.
Танки пошли.
Танки пошли!
Немцы засуетились – они тоже не окапывались. Вот-вот подоспеет вся тринадцатая танковая дивизия, снесет охранение иванов, и нах остен, к чему зарываться в землю?
Пока немцы залегали кто где, русские танки пересекли поле, но теперь уже за танками бежала пехота. Млынув городок небольшой, и то немцы заняли его не полностью. Прежде, чем они поняли, что тут не Франция, тут уставы надо выполнять буквально – русские уже сели на шею.