Чтение онлайн

Выражение лица Годояна мгновенно переменилось, оно сделалось насмешливым, словно он вдруг понял, что перед ним не тот человек, которого он искал.

– Хотите остаться в канцелярии? Ну, как знаете.
– Он поглядел устало мимо лица Евгения Степановича и добавил: - Ведь я дело вам предлагаю, настоящее, большое дело. Эх, капитан!

Евгений Степанович почувствовал, что краснеет. Ему хотелось возразить Годояну. Разве он плохо делает порученную ему маленькую работу? Но в то же время хотелось, чтобы этот молодой стремительный человек снова улыбнулся ему дружелюбно, как равному.

– Какая грузоподъемность у "Дербента"?
– спросил Евгений Степанович неожиданно, сам удивляясь своему вопросу.

"Точно уж готов согласиться", - подумал он с испугом.

Годоян усмехнулся:

– Восемь тысяч тонн брутто. Вам мало?

– Н-н-ет, не то чтобы мало, а надо же знать...
– ответил Евгений Степанович, натянуто улыбаясь. В последний раз екнуло у него сердце от сознания, что говорит он совсем не то, что нужно. Но Годоян поднялся, протянул ему руку и пожал ее со странной поспешностью.

– Значит, по рукам!
– сказал он весело.
– Ну, желаю успеха. Другой бы обеими руками схватился и думать не стал бы, а вы... Эх, капитан!

Евгений Степанович улыбался, вытирая пот со лба. Покойная комната в отделе учета, сводки и цифры отодвинулись далеко назад, словно выдул их из сознания засвистевший в ушах широкий, свободный ветер.

Человек этот ехал издалека и от скуки заводил знакомства в вагоне. Молоденькой девушке в соседнем купе он поднес букет ранних цветов и помог уложить вещи на полку.

– Я люблю дорогу, - говорил он непринужденно, - нигде не завяжешь таких любопытных и разнообразных знакомств. Дорогой вы отдыхаете, но в то же время как будто делаете полезное дело - приближаетесь к цели. От этого рассудок, ваш становится восприимчивее, в вас пробуждается интерес к людям. В дороге люди становятся гораздо общительнее. Вот мы с вами еще час назад не знали друг друга, а сейчас вы слушаете меня, как будто я ваш старый знакомый. А ведь заговори я с вами на улице - вы, пожалуй, оскорбились бы. Кстати, пора нам познакомиться, - штурман Касацкий.

Они стояли у раскрытого окна вагона. На горизонте уже маячили вышки нефтяных промыслов, и далекое море сверкало, как полоска стали. Штурман Касацкий вежливо отстранился, затягиваясь папироской, чтобы дым не попадал в лицо собеседнице. Она смотрела на него с любопытством и опаской. С любопытством потому, что движения его, также как и обороты его речи, были неожиданны и быстры, и потому, что она никак не могла даже приблизительно определить его возраст. С опаской потому, что по временам он взглядывал на нее очень пристально, как бы оценивая, а когда отворачивался и смотрел в окно, ей все казалось, что он видит ее и отмечает каждое ее движение.

– Я изъездил полсвета и большую часть жизни провел в пути. Все мысли моряка устремлены всегда к конечному пункту плавания. Там начинается новая страница его жизни. Что может быть чудесней ночи в незнакомом южном порту? Вы приходите с моря, и вас обступают береговые огни. Они отражаются в воде и струятся из глубины моря целыми потоками света. Судно приваливается к стенке набережной, вы слышите голоса, говорящие на незнакомом языке, видите причудливые силуэты зданий, купы неизвестных вам деревьев.

Вам хочется поскорее углубиться в этот город, где вам суждено провести всего одну ночь. И потому, что в вашем распоряжении только одна ночь, вы чувствуете себя так, будто только что появились на свет, и чужой город для вас чудная игрушка. Уверяю вас, это совсем особое состояние - только любопытство и беззаботная легкость, ничего больше.

– Да, это, должно быть, хорошо, - сказала девушка. Она зажмурилась и облизнула полные яркие губы.
– Расскажите еще что-нибудь. Может быть, вы поэт?

Касацкий сдернул фуражку и запустил в волосы длинные пальцы. Она с удивлением отметила, что голова его совсем седая.

– В молодости я писал стихи, но... бросил, - весело засмеялся он. Подверг себя самокритике и не одобрил. Бросил, как и многое другое, о чем и вспоминать не стоит. А вы любите стихи?

– Люблю. Расскажите еще что-нибудь. Вы будете плавать, я вам завидую.

– Напрасно. В нашем деле, как и во всяком другом, есть свои верхние этажи, есть и подвалы. Теперь мне придется спуститься в подземелье, в самую грязь. Я еду на Каспий и буду плавать на нефтевозе. Каспий - внутреннее море, там нет ни неведомых городов, ни новых рейсов. Зверская жара, берега пустыня и огненный груз. Я назначен на "Дербент" - один из танкеров новой постройки. Это, знаете ли, плавучие цистерны гигантских размеров. Своеобразные морские ночлежные дома. Называют их так потому, что моряки не плавают на них долго и сбегают под разными предлогами. Трудно выдержать убийственное однообразие одних и тех же рейсов, во время которых обязанности распределены и заучены, как постылая пьеса. И антракты коротки - трехчасовые стоянки во время налива. Нашли, чему завидовать.

– Бедный вы, - сказала девушка сочувственно, - вы любите далекие скитания. Зачем же вы едете туда?

– Да, плавать будет тяжело, - меланхолично продолжал Касацкий, словно не расслышав вопроса, - на берегу события оглушают людей. Кто бы они ни были, каждый новый день готовит им крупицу неожиданности.

Я же буду только слушать радио и изредка читать газеты. Впрочем, и для меня может быть уготовлена неожиданность в своем роде. Недавно на Каспии сгорел нефтевоз "Партизан", может быть, слыхали? Такие-то дела.

Он говорил медленно, полузакрыв глаза, и лицо его казалось печальным. Девушка вздохнула.

– Не грустите, - сказала она, дружелюбно дотрагиваясь до его руки.

Касацкий тотчас встрепенулся.

– Сейчас я представил себе свое будущее. В большие праздники судно будет вставать у причала, и время стоянки удлинится разве что на каких-нибудь полчаса.

Больше обыкновенного будет женщин на пристани.

У них вся забота - мужья, да отцы, да братья, которых они видят только три часа в пятидневку. Но ко мне никто не придет. Я один.
– Он помолчал. Один - как перст... Я вам не надоел, простите?..