Чтение онлайн

Добрый молодец, он же псих и бандит, приосанился.

— Зовут меня Иваном-царевичем. Ищу я невесту свою Марью — Красоту Ненаглядную. Унес ее Кощей Бессмертный за тридевять земель в полночное царство. Ты владеешь смертью Кощеевой — отдавай иглу!

— Э-э-э... Так просто я тебе иглу не отдам, — пошел ва-банк Сидоров.

— Попробуй не отдай, — сказал царевич и загремел, вытаскивая меч из ножен.

Стало совсем паршиво.

— Погоди, Иван! — возопил Сидоров. — Не губи меня! Так дела не делаются!

— Делаются, делаются... — мрачно произнес царевич, нависая на ним.

— Давай полюбовно, — хриплым голосом сказал Сидоров. — Ты у меня год в работниках послужишь, а я тебе взаимо... взаимообразно иглу в качестве платы. Без обмана!

— В работники?! Я — в работники?!.

— Не ты первый, не ты последний, — героически пролепетал Сидоров. — Иван — крестьянский сын служил, Иван купеческий...

— Так это ж чьи сыны были? А я — царский! Царевич я!

— Василий-царевич служил! — продолжил от страха находчивый Сидоров.

— Васька-то? — менее уверенно переспросил псих. — У его родителя царство в пол-лаптя будет, не более. Курам на смех.

— Какой-никакой, а тоже царевич. В общем, как хочешь; либо согласно обычаю в работники, либо смерти Кощеевой тебе не видать.

Душа Сидорова зажмурилась и бросилась в пятки.

— По обычаю оно, конечно... — вдруг, как и полагается в сказках, согласился царевич. — Ладно! Топи баньку, корми, пои меня, а там все обговорим. Да прикройся, негоже так.

Сидоров смутился: одежд на нем было — трусы да шлепанцы. Торопливо он натянул физкультурные штаны с пузырями на коленях и поспешил в ванную.

Вода шла только горячая. Под пристальным взглядом царевича Сидоров наполнил ванну.

— Хреновата банька, — заметил псих, раздеваясь и распространяя запах давно немытого тела. — Веник у тебя березовый али как?

— Уж какая есть, — виновато развел руками Сидоров. — А веники кончились. Но могу спинку рукавичкой поролоновой потереть.

По-доброму как-то вышло, почти по-семейному. Псих-царевич плескался, крутил краны, интересовался, где находится печь и кто подкладывает дрова. Короче, нес всякую дребедень, вполне извинительную, учитывая его душевное состояние. Человеком он оказался невредным, и Сидоров мылил мочалку уже без особого страха. «Ну, грубоват, воспитания должного, наверное, не получил, — размышлял он. — Ну, пунктик у него... Так у кого не бывает?..»

Отмывшись, Иван без церемоний уселся за стол. Угощение получилось небогатое: батон, минтай в томате и колбаса, зияющая дырками подобно швейцарскому сыру. Поколебавшись, Сидоров извлек из серванта бутылку армянского трехзвездочного, подарок тестя из старых запасов, и вазочку с конфетами « Тузик»

Коньяк Иван одобрил, закусил минтаем и загрустил. Пришлось Сидорову выслушать длинную историю про вероломство Кощея и не состоявшуюся женитьбу. Излагал псих складно: не знай Сидоров наверняка, что никакой он не царевич, то несомненно поверил бы. Но все равно — посочувствовал он Ивану. Переживал тот искренне, по-настоящему. Повеяло на Сидорова романтикой, захотелось ему тоже полюбить кого-нибудь, пусть до умопомрачения, пусть даже окончательно с катушек слететь, но зато воспарить, проникнуться этаким сладостным чувством. Жена тут, понятно, в расчет не шла.

— Завидую тебе, Ваня, — сказал Сидоров, когда бутылка показала дно. — Какое счастье любить! Хочешь, вместе твою Марью пойдем выручать?

— Ты лучше иглу отдай, — печально ответил Иван.

— Нельзя, — сочувственно вздохнул Сидоров. — Сам знаешь, без службы не полагается. Порядок такой... Кроме того, нет у меня иглы.

— Будет врать-то! — поморщился царевич. — Сказывай, какую службу служить, коли порядок такой.

И застал Сидорова врасплох. «Раскис, кисейная барышня... — обозвал себя Сидоров. — Что бы придумать такое? Даст Бог, выпровожу».

В ожидании задания Иван допил коньяк, заел «Тузиком». Сидоров окинул взглядом скудный стол.

— А знаешь, — сказал он, — добудь-ка мне первым делом скатерть-самобранку.

На большее фантазии не хватило.

— Скатерку? — встрепенулся царевич. — Это мы мигом. Не служба это, а службишка!

«Продешевил! — огорчился Сидоров, но одернул себя: — Вовсе рехнулся... С кем поведешься!..»

— Идти надо, Ваня, тебе, пока ночь на дворе.

— Чего мне света бояться?

— Слуги Кощеевы всюду рыщут. Не будь храбрым по-глупому, будь умным по-храброму, — замысловато выразился Сидоров.

— Твоя правда, — согласился псих-бандит-царевич. Он перепоясался, проверил с помощью выдранного из бороды волоска, не затупился ли меч. У двери обернулся. — Жди меня через три дня и три ночи.

Выйдя из подъезда, он пересек улицу напротив гастронома, поглазел на неоновых трех поросят на витрине, обогнул гастроном и одним махом перескочил через забор на его задний двор.

Обнаженная толстушка-луна бесстыдно выставилась в предрассветном небе. Мошкарой вокруг нее вились звезды. С земли с ними перемигивалась, поблескивая из ящиков, стеклянная тара. Иван миновал груду картонных коробок и подошел к бочке из-под соленых огурцов. На дне бочки тонким ноябрьским ледком застыло небесное отражение. Стояла такая тишина, что слышалось, как в соседнем квартале зажигают спички. Иван присел на край бочки и соскользнул в нее. Хрустнул лед.

Бочка, как была, так и осталась пустой. Иван как сквозь дно провалился.

Сидоров съел две таблетки элениума и забрался под одеяло. Засыпал тяжело: мерещились звуки на лестнице. А когда заснул, то увидел сон, будто выиграл в лотерею рог изобилия. До поры до времени рог исправно снабжал его всем необходимым, но потом вылез из широкого раструба Кощей со свитой, у которой зубы наружу и когти, как клещи. «Отдай иглу!» — завопил Кощей голосом тестя Егора Нилыча. Какая-то ушастая нежить подпрыгнула и впилась Сидорову скрюченными пальцами в пипку носа. В ужасе он оттолкнул ее, нежить вякнула по-кошачьи, и Сидоров проснулся.

В комнате, залитой неверным утренним светом, метался в поисках выхода соседский кот Вельзевул. Сидоров выдворил кота, оторвал в туалете задвижку и приспособил ее на входную дверь. Он так обалдел от тяжких ночных перипетий, что после ухода Ивана улегся, оставив квартиру открытой всем нашествиям.

В голове была совершеннейшая каша. Дурацкие сны и не менее дурацкая явь спеклись в единое целое, и не представлялось возможным точно определить, что было, а чего вовсе не было. Сидоров поплескался под краном, доел остатки минтая, вздохнул и приступил к работе.