Телевидение
Шрифт:
Никитин не знал, чем утешить старуху, и молчал, стыдясь своей радости настоящему убойному материалу.
Москва
Разговор получился странным. Казанцев даже подумал, что все россказни о тайном оружии КГБ, дающем возможность прослушивать чужие мысли, не выдумка.
Президент знал все наперед. Саша увидел это сразу, как только вошел в кабинет, отделанный деревом.
Президент бойко, но косолапо двинулся ему навстречу, протягивая крепкую руку. Пожатие не доставило Казанцеву никакого удовольствия — кольцо впилось в палец и Саша чуть не вскрикнул от боли.
Предложение Казанцева президент принял спокойно, словно такое бывало каждый день. Спросил, как идут дела на “Дайвере”. Но из Сашиного ответа, казалось, нового ничего не узнал.
— Уезжать собрались? — вдруг задал он вопрос.
У Саши мурашки побежали по коже.
О том, чтобы уехать, они с Алиной договорились только неделю назад. Неужели их прослушивали — и квартиру и офис?
Но об отъезде они как раз беседовали с Алиной не дома и не в офисе. Именно потому, что боялись прослушки. Впрочем, не президентской. Они вышли к останкинскому пруду и стали прогуливаться вокруг, в радиусе метров трехсот не было ни одного человека.
Саша, конечно, знал о чудесах техники, но чтоб такое!
— А вы откуда… — растерянно начал он.
— Разве трудно догадаться? А можно спросить — почему?
Саша на минуту задумался — действительно, почему? Только ли из страха? И неожиданно для себя ответил:
— Надоело все.
— Все — это ничто.
Саша увидел вдруг внимательный взгляд — должно быть, такой взгляд у следователя.
— Вам конкретно?
— Да, пожалуйста.
— Знаете, я, кажется, не люблю Россию.
И это президент знал!
Он кивнул обыденно: мол, ясное дело.
— Или слишком ее люблю, — поправился Казанцев.
— Да, умом Россию не понять, — сказал президент.
Казанцев вскинул глаза. Нет, президент не шутил. Эту расхожую пошлость он повторил вполне серьезно. Казанцев внутренне напрягся. Неужели у человека нет вкуса? Впрочем, откуда у политика вкус? Наверное, только и есть, что вкус к власти.
— Вот вы сейчас думаете: банальностями сыплет президент… А я действительно считаю, что это великий народ. С тяжелой судьбой. Вот тоже расхожая мысль, — тут же отметил президент. — Что поделать — все важные мысли уже высказаны. И мы очень любим их повторять. Но вот вам более или менее свежая — чем ближе в Богу, тем больше искушение. — Он замолчал.
Казанцев ждал продолжения — непонятно было, какое отношение это имеет к их философскому разговору.
Но и президент ждал.
— Вы хотите сказать… — поторопил его Казанцев.
Президент кивнул.
— Вы хотите сказать, — догадался наконец и Саша, — что русский народ богоизбранный и все его мытарства от этого?
— Я хочу сказать, что мы с вами живем в великой стране. Наш народ прекрасен. Он терпелив и скромен, у него есть достоинство и честь. С нашим народом можно сдвинуть самое тяжкое дело…
— В сталинские годы, стало быть, он был ближе всего к Богу? — спросил Казанцев.
— Он всегда был близок к Богу. Знаете, как люди приходят к вере? Есть два пути: умом и сердцем. Умственная вера слаба и критична. А народ наш любит сердцем. Горячо и вечно. Чтобы жить в России — вот такой парадокс! — надо не умничать, надо любить…
Саша смотрел на президента и восхищался — тот говорил совершенно искренне. Нет, он не убеждал его, Казанцева, он просто приоткрывал свое, сокровенное, настоящее, глубокое. Саша впервые встречал такого президента. Да что там — он впервые встречал такого человека вообще.
— А что же ваша партия? — поинтересовался президент напоследок.
— Наверное, я не партийный человек, ничего у меня не получается.
— Ну и правильно. Не надо вам. Вообще партийным быть плохо — у каждого должна быть партия самого себя.
Казанцев вышел из кабинета растерянный и удрученный. Мысли о предательстве и трусости куда-то пропали. Он думал, что, наверное, что-то важное в этой жизни пропустил. И еще он думал, что не зря в России такой президент — наконец она дождалась. А потом снова вспомнилась Джейн.
* * *
Джейн тогда провела в России ровно неделю. Через три месяца приехала снова и тут же с головой окунулась в телевизионную кухню.
Нельзя сказать, что ее активность очень радовала руководство канала “Дайвер-ТВ”. Да и кому мог понравиться переход почти половины акций к сумасбродной девице.
Казанцев теперь пропадал на студии с утра до вечера. Они вчетвером — Гуровин, Крахмальников, Джейн и он — до одурения пили кофе, курили до горькой сухости во рту и говорили. Иногда орали друг на друга до хрипоты. Бывало, что хохотали, но чаще все-таки мрачно молчали, уставившись в пустоту. Это называлось разработкой политики канала. Конечно, Джейн все затеяла. Она посмотрела все передачи “Дайвера” и сказала, собрав начальство:
— Детский сад. У вас нет женщин и мужчин на телевидении. Вы все бесполые.
Саша вспомнил при этом свою проверку на половую принадлежность и слегка испугался — сейчас Джейн начнет хватать за причинные места Гуровина и Крахмальникова. Но вместо этого Джейн очень подробно и очень профессионально провела разбор дайверовских передач и вполне наглядно доказала всем, что их канал в лучшем случае любительское школьное телевидение. На нем нет ни настоящих сенсаций, ни настоящего анализа, он вообще работает без адреса, и самое приличное, что на нем есть, — реклама “магазина на диване”.
— Необходимо все менять. Ваш рейтинг — ноль целых четыре десятых на выпусках новостей. Знаете, что это значит? Это значит, что вас смотрят полтора пенсионера.
Гуровин с Крахмальниковым обиделись. Они считали себя профессионалами. Но в словах Джейн была трезвая правда. Канал не смотрели. Он не пользовался никаким весом. Действительно, районное телевидение. Впрочем, у них было оправдание — нет средств. Денег, которые вкладывали в канал Тимур с компанией, не хватало даже на эту убогость.