Шрифт:
Самсон — лудильщик, 43 лет.
Леа — его жена, 40 лет
Манус, 19 лет |
Дора, 18 лет } их дети.
Леньчик, 14 лет |
Меер — собирает по дворам кости, 63 лет.
Шейва — его жена, родственница Леи, 58 лет.
Берл — работник Самсона, 23 лет.
Коган — богатый человек.
Александр — его сын, студент.
Нейман — студент, товарищ Александра.
Сосед, 35 лет.
Слепая, 25 лет.
Двое рабочих, офицер, солдаты, толпа.
Действие происходит в большом южнорусском городе летом 1905 года.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Мастерская лудильщика в подвале. К двери, ведущей на улицу, восемь ступенек. Другая дверь ведет в спальню, а третья, налево, во двор. Два оконца ниже уровня земли. Небольшой горн, наковальня, несколько старых самоваров и кастрюль; жестянки, котлы, листы кровельного железа. Невысокий шкафчик с оторванной дверцей служит столом. Скамья, два-три табурета. Леа, среднего роста женщина, высохшая, с большими черными глазами, сидит у шкафчика. Шейва, маленькая старушка с круглым лицом и мелкими, незначительными чертами. Суетливая, визгливая, как-то по-детски недалекая, — и это сквозит во всех ее словах и жестах.
Шейва. Такие дети, такие дети!.. Царем не надо быть, когда бог благословит такими детьми, — дай нам бог так здоровья!
Леа. Я в тревоге.
Шейва. Не понимаю: чего тебе еще надо!.. Дорочка твоя — ведь, она как солнце сияет!.. А Мануе, послушать только, как он говорит! Жемчуг на серебро сыплется.
Леа. А я в тревоге. Я, Шейва, в тревоге.
Шейва. Возьми Александра Когана: почти доктор, говорит по-немецки, по-французски, по-латински… Сколько потрачено на его книжки, и за один только год, — вы на Мануса не издержали за всю его жизнь, дай нам бог так здоровья! А вчера вот они затеяли спор, и Манус его прямо как курицу под лавку загнал… О чем они спорят, я не знаю — пролетариат туда, пролетариат сюда, — но вижу, что у Мануса каждое слово — искра! Оно горит! Лучи от него… А Александр — он таки козленок.
Леа. Я не знаю… но в сердце моем тоска.
Шейва. И еще я тебе скажу: у Александра с Дорой дело серьезно налаживается. Можешь мне поверить: у меня на это глаз. Я не знаю еще, как она к ему, но что он готов повести ее к венцу хоть завтра — за это я ручаюсь тебе глупой моей головой.
Леа (встает и испуганно озирается). В тревоге я, Шейва!.. Не жду хорошего… Что-то преследует… Когда я дома и одна — я плачу, а с людьми я молчу и тоскую. И днем и ночью… И ночью я неспокойна и не сплю.
Шейва. Ты за детей беспокоишься? Все за детей беспокоятся.
Леа. Места себе не найду. Не могу жить.
Шейва. Но ничего ведь не случилось.
Леа. Я не знаю… я не знаю… Может быть, и случилось… Разве я знаю? Разве кто-нибудь знает?.. Может быть, и случилось… (Пауза.) Мне кажется, уже случилось…
Шейва. Все это пустяки, дай нам бог так здоровья… Знаю я, что буду танцевать у Доры на свадьбе — вот так вот: гоп-ай, гоп-ай, гоп-ай — и больше ничего.
Леа. Не будет свадьбы. Не будет хорошего… Только мрак, только печали.
Шейва (укоризненно качает головой). Глупое ты существо, дай нам бог так здоровья!
Леа. Только мрак. Только печали.
Входят Манус и Леньчик. Манус — худой, сутулый юноша, с едва заметными усиками. Леньчик — шустрый мальчуган, очень любит хмурить брови и принимать серьезный вид, но часто делает это некстати, и оттого выходит смешно. В синей косоворотке.
Манус (весело, ласково). Вот, мама, я пришел. Ты уже соскучилась, да?
Леа (печально улыбаясь). Разве это скука, Манус? Это другое, это совсем другое… Я сама не знаю, как назвать… И никогда этого не было…
Леньчик. Ну положим! Каждый раз, когда уезжают…
Леа. Так никогда еще не было. Так никогда не было… Сердце у меня между жерновами.
Манус (с тоской). Мама, не говори так.
Шейва. И что за разговоры такие! Ну и уезжает… Малюсенький он? Выхватят его?.. Пусть себе едет, без него ярмарок состоится.
Манус. Вот, мама, если бы эти слова ты мне сказала.
Леа (печально). А я разве что говорю? Если тебе это нужно, если ты этого хочешь — уезжай… Там, где дети хотят, — сердце матери должно молчать.
Леньчик (задорно). Надо, чтобы и рот молчал, вот что!
Шейва. Ты тоже суешься, ты, цуцик!
Леньчик. Конечно!.. Расстраивают Мануса, печальные, угрюмые, вздыхают, стонут… Надо ему — он едет! Чего все вмешиваются!.. Ну идем, Манус, проститься с дедушкой, а потом придешь сюда… слушать, как стонут.
Манус. Мы скоро вернемся, мама. И ты будешь веселая и будешь улыбаться… да?… Правда?.. И не грустно будешь улыбаться, не так, как сейчас, а весело… Ты будешь веселой, мама?.. Будешь?.. (Ласкается к ней.)
Леа. Буду, буду, Манус… Скорее возвращайся…
Леньчик (тащит брата за руку). Едем, едем… Я ей тут выкину разные штуки, на руках буду ходить и буду петь, как граммофон. (Подражает граммофону.) Ничего, развеселю.
Уходят.
Шейва. Дорогой Манус… Золотое дитя…
Леа (в тоске). Я не знаю… не понимаю, что это… Он не такой, как всегда… Он как будто особенно ласков, особенно нежен.
Шейва. Ты и на это будешь жаловаться?
Леа (задумчиво, точно прислушиваясь к чему-то далекому). Я предпочла бы, чтобы он был груб, резок.
Шейва (с раздражением). Не понимаю!.. У нее мозг головой вниз стоит… Слыхали вы такое? Сын у нее добрый, и любезный, и ласковый, — а ей нужно, чтобы он был тигр.