Терновый куст
Шрифт:
Леа. Что-то странное происходит… Незаметно для самих себя все особенно внимательны к Манусу. Все о нем заботятся, стараются не огорчить его… Отчего?.. Леньчик не отступает от него, всюду за ним. Дора не сводит с него глаз. Берл тоже… Александр ловит каждое его слово, и глаза его разгораются… точно он улететь хочет… И соседи приходят, спрашивают о нем… Отчего они приходят, Шейва, отчего они приходят?
Шейва. А, глупости ты спрашиваешь!..
Леа. Что-то случится… Или что-то уже случилось… Ведь никто ничего не знает… Куда-то мы несемся… или на нас что-то несется… Шейва, что-то недоброе идет на нас! Стучит ногами и машет черным покровом… Я жду… Я стою и жду… Куда уйти?.. Я стою и жду… И спрашиваю…. и спрашиваю… И уже незачем спрашивать. Потому что уже случилось… Уже случилось, Шейва, уже случилось! (Схватывает Шейву за руку и широко раскрытыми глазами, оцепенев, смотрит вперед.)
Шейва взволнована, опечалена, но лицо ее выражает и нетерпение и досаду. Минуту спустя в дверях показываются Самсон и Меер. Самон — высокий человек, худой, с круглой черной бородой, с длинными, тонкими ногами. Меер — маленький старичок, сгорбленный, с огромной седой бородой, смешно торчащей на обеих щеках по сторонам. Замученное, совершенно изношенное существо. Ноги искривлены дугой, одна много короче другой. Сильно хромает.
Меер. Ой, измучился… Проходите, Самсон, проходите… Жара как в Египте, а исходил я верст двадцать. (Опускает на землю два мешка с костями и садится.)
Самсон. А заработали?
Меер. А заработал на воду для каши… Ничего, с голоду не умрем.
Самсон. Не с голоду, от истощения.
Меер. Можно лучше сделать? Лучше не сделаешь… Завздыхал, застонал, и айда дальше! Фу-ты, как измучился. Душа из тела уходит. Но, прежде чем идти домой, захотел повидать Мануса…
Леа (в испуге схватывает Шейву за руку). Вот видишь, Мануса повидать…
Шейва. Что же ты хочешь? Дядя же, — а Манус уезжает…
Леа. Господи, смилостивься надо мной!
Входит Берл, щекастый малый со страшно густыми, торчащими. кверху огненного цвета волосами; несет на голове ванну, опускает ее на пол и идет к горну, раздувает мехом огонь.
Шейва (мужу). Иди, иди домой, умоешься хоть.
Меер. Ох подожди… силы нет… (Он говорит с трудом, как если бы взбежал на гору, отдуваясь и вытирая пот с лица.) Сегодня по дачам кости собирал… Костей в мешке пуда два… И когда тащишь мешок на спине по солнцепеку, голодный, — а пыль такая, что всего тебя так и засыпает, и еще с каждой дачи выскакивают собаки и хватают тебя за икры, и случается, что дворник замахнется на тебя метлой… ох!.. — так делается сладко, что если бы не седая борода, то лег бы вот так вот среди дороги и заплакал…
Берл. Ну я не заплачу… У меня другие заплачут!..
Меер. Кто же это — другие?
Берл. А вот те, которые так устроили, что человек с седой бородой, и больной, должен по дворам ходить собирать кости…
Самсон. Вся наша жизнь мученическая. Все мы мученики.
Меер. Ничего… Как-нибудь… Завздыхал, застонал, и айда дальше!.. И не оглядывайся… Оглянешься — ослепнешь…
Берл. Нет, ослепнут другие. (С внезапной злобой.) Глаза я у них вырву, проклятые внутренности я вырву у них!
Meер. Ой, Берл, Берл!.. Научи тебя… А что может ожидать человека, который вот так рассуждает?
Самсон. А что ожидает вас, если вы иначе рассуждаете? А что всех нас ожидает?
Входит сосед с ребенком на руках. Он в опорках на босу ногу, в жилете, без пиджака. Ворот расстегнут, видна грудь. Длинная голова, орлиный кривой нос, в глазах пламя чахотки. Жиденькая бороденка; усов почти нет. Девочка, лет пяти, босая, грязная, заморенная, идет за ним.
Что вот его ожидает или его детей?
Сосед. Меня что ожидает, я давно знаю. (Кашляет.) Видите — кровь… Вчера у доктора был… Говорит: «каверна»… Чем занимаюсь, спрашивает. Говорю — латыжник, сапоги латаю… «Нельзя вам этим заниматься, нельзя сидеть много, нельзя кожей дышать…» (Кашляет.) Без него не знаю я…
Леа (со стоном). И он Мануса пришел видеть… И он к Манусу…
Сосед. Ночью я весь мокрый от пота… подушка под головой мокрая… Молоко велел доктор… «Молоко!».. Хлеба достать бы… (Помолчав.) Работы нет… силы нет… жить нечем… и умереть нельзя.
Меер. Бог даст, еще поживете.
Сосед. Запретил доктор целовать детей — зараза. И чтоб отдельно жили… Разве ж я могу?.. Вот я ее гоняю от себя — она по двору бегает… А маленький всегда со мной… Как умерла мать, он все со мной… И когда работаю, и вот когда ухожу… Работаешь, а он подле, в корзине спит… Ну конечно, не целуешь… А другой раз не вытерпишь и — в ножку… Дитя ведь, мое ведь дитя… Кровь моя!.. И еще, может быть, только месяц какой-нибудь жить мне и видеть его… (Кашляет.)
Самсон. Не может это быть, чтобы жизнь всегда оставалась такой проклятой, такой невыносимой! Все вверх дном должно пойти. Все перевернуть надо!
Меер. А кто сможет это?.. А кто это сделает?
Сосед. Я зашел… я хотел видеть вашего Мануса.
Леа (быстро поднимает голову, стонет). Ой, горько мне…
Сосед. Слыхал, что уезжает он… Хотел проститься.
Леа. Хочет проститься… Все хотят с ним проститься…
Меер. Что ж, это понятно… Вот Шойлек ведет свою тетку, верно, и она проститься пришла.
Входит босоногий оборвыш-мальчик. Опираясь на его плечо одной рукой, а другой опираясь на высокую палку, входит слепая.
Слепая. Есть тут кто-нибудь? Здравствуйте… Вы здесь, Леа?
Леа. Ой, боже мой! Ой, господи боже мой!..
Слепая. Стонете, Леа?.. Что ж, оно так: стон — наш хлеб. Все мы стонем. И вся наша жизнь — один стон. Один кровавый стон.