Чтение онлайн

— Так ведь, мил человек, егерь и обязан неуступчивым быть, — заметил Евтей. — Ежели он не будет никого штрафовать, зачем тогда и егерская служба?

— Да кто ж говорит, что не должен егерь штрафовать? — егерь с сожалением посмотрел на Евтея и, натолкнувшись на его суровый и умный взгляд, тотчас обратился к Савелию: — Никто и не говорит, что штрафовать не надо. Надо штрафовать, и чем больше, тем лучше, да не всех же подряд: браконьеров — штрафуй без жалости, а культурных, солидных людей — зачем же компрометировать? Ну, ошибся человек, документы дома забыл... Да и много ли надо этим асфальтным охотникам? Приедут, водочки, коньячку попьют, побеседуют мирно у костра, свежим воздухом подышут, ну — постреляют, душу отведут, не столько убьют, сколько набегаются, ноги наломают — так ведь это им отдушина в тесной душной жизни их городской! Это ж для них спасительный бальзам! Это ж тоже надо понимать. Ну, так или нет, Савелий Макарович? Понимать ведь надо людей, все мы не святые, а жить-то кажному хочется, и отдушину кажному хочется иметь. Так почему же нельзя все по-человечески понять и в чем-то снисхождение сделать задыхающемуся горожанину? — егерь говорил возбужденно и искренне, но вместе с тем и осторожно, но чувствовалось, что поднимает он эту тему далеко не в первый раз и готов слышать о ней самые разные мнения...

— Ну вот, положа руку на сердце, Савелий Макарович, прав я или не прав, в том, что нельзя на всех подряд цепной собакой кидаться?

— Дак об чем тут речь, Сидор Петрович, — неуверенно кивнул Савелий. — Знамо дело, с хорошим человеком — по-хорошему, а ежели злодей какой, то и по-плохому с таким-то можно...

— Вот-вот, Савелий Макарович! — обрадовался егерь, с упреком глянув на Евтея. — Я про то же самое и говорю...

— А где ваш напарник сейчас? — поинтересовался Павел.

— Оконфузился он в конце концов!

— Заворовался, что ли? — спросил Савелий.

— Да нет! В этом он неисправимый дурачок был. Власть превысил, да еще и не на своей территории — другому поселковому егерю помогал. Пожаловался тот: дескать, кто-то третий день подряд на «уазике» ночью по соевым полям ездит и стреляет коз из-под фар, а угнаться за ними не могу вот на своем мотоцикле, ну, тот-то и рад стараться: я, говорит, помогу тебе. Ну и подкараулил. Отстрелялись те, стоят при свете фар, свежуют козочку. Он, значит, подкрался к ним сзади из темноты да как-то умудрился три ружья, прислоненных к машине, сграбастать. — Егерь покачал головой и с невольным восхищением признался: — Ловок был Егор да рисков на подобные трюки! Ну, сграбастал он все эти ружья, за межу унес, потом к ним, к охотникам выныривает опять: «Руки вверх, голубчики!» А охотнички выпрямляются, и видит наш герой непосредственного своего начальника — главного охотоведа, а с ним его друзей, тоже начальников. Ну, посмеялись они, похвалили подчиненного за службу и просют ружья возвернуть. Егор уперся, как бык в стену. Вынул протокол и заполнил его по форме... Потом сграбастал ружья и айда в деревню. Ружья передал тому егерю. А тот егерь не дурак, ружья все возвернул на другой же день и протокол подписать отказался как свидетель. Ну, в общем, попрыгал, попрыгал Егор, а достать начальников не смог — больно высоко замахнулся, ну и подал тогда заявление на расчет. В охотничьем журнале как-то статейка была о нем. Будто бы в заповеднике в каком-то егерскую службу опять возглавляет — в пример другим ставят... И вот уж не знаю, не знаю, долго ли удержится...

Наверно, долго егерь разглагольствовал бы о бывшем начальнике своем, если бы не прервал его Савелий, увидавший на лице брата признаки недовольства и готовности ввязаться в спор, который не пришелся бы по сердцу хозяину дома.

— Ну да бог с ним, с твоим Егором, — решительно остановил егеря Савелий, вновь переходя на «ты». — Ты нам лучше вот что подскажи... След тигрицы с тигрятами ищем мы, не видал ли ты следков тигрят?

— Следков тигрят? Нет, кажись, малых следков не встречал. Больших следов много. Вон, кстати, метров двести от перекрестка через дорогу самчина прошел, и дальше ехать, к деревне — другой тигрище ходит прямо по дороге — вот такая лапа! — Он вытянул руки и сложил вместе две ладони. — По вездеходной подмерзшей колее идет и еще вдавливает, трамбует снег, как слон, в полтонны весом, дьявол!

— А этот, большой-то, до сих пор здесь ходит?

— Ходит до сих пор — куда ему деться? Позавчера его след видал в километре отсюда — он тут прописался постоянно, еще и при Егоре обитал, иной раз на край огорода приходит.

— А что лошадка, около стожка следы мы видали, бродит твоя? — поинтересовался Савелий.

— Лошадка-то? Лошадка казенная!

— И не боишься, что тигра ее задавит?

— Уж чего-чего, а этого не боюсь, Савелий Макарович, — улыбнулся. — Тигров тут полно, а живности домашней ни одной еще не тронули. Благородный зверь! Ни разу не покушался ни на лошадь, ни на корову.

— Так у тебя и корова ишшо имеется?

— У меня все имелось, Савелий Макарович, — с гордостью и сожалением сказал егерь. — Имелось до прошлого года, пока женатый был, а как ушла жена, так и некому стало хозяйствовать.

— Пошто ушла — небось жизнь в тайге прискучила? — участливо спросил Савелий.

— Ушла-то почему? Да так, характерами не сошлись, повздорили... А в тайге ей нравилось жить! Таежница была природная...

Егерю не хотелось, видно, ворошить больную тему: лицо его морщилось, глаза растерянно бегали, словно что-то пытались вспомнить и отыскать.

Савелию сделалось неловко, он покашлял, покивал сочувственно и спросил:

— На вездеходе-то сам ездишь? Смотрю, в гараже у тебя стоит — до-обрая машина, куды хошь на ней.

— Сам езжу, конечно, а то кто же еще? Малость в технике смыслю — в танковых частях служил, механик-водитель...

— А-а, ну тогда легче тебе управляться с ей... — Савелий опять покивал и, вероятно, чтобы совсем уже отвлечь егеря от невеселых мыслей, сказал: — Мы тут за перевалом брошенный леспромхозом трелевочник нашли, совсем ишшо хороший, новый, токо чо-то в моторе сломалось, может, наладил бы да и перегнал бы его к себе?

— Трелевочник? Нет, не надо, Савелий Макарович. Мне хватит этого вездехода на десять лет. Экспедиция тут в позапрошлом году стояла. Уезжать стала — вездеход мне оставили. Поговорил с начальником, сделал им доброе дело, ну, они и отблагодарили — списали вездеход: утоп, дескать, в речке. Мало будет этого, другой есть в запасе. В десяти километрах отсюда — новехонек стоит — бросили его, списали. Мотор у него заклинило... Ну, ладно, ребятки. — Барсуков поднялся, бросил в печь недокуренную папиросу и закрыл трубу. — Кормите собак своих, да, наверно, спать будем укладываться. В той половине-гостинице поселил бы я вас, но холодно там, да и поговорить мне охота с хорошими людьми. Как ты на это посмотришь, Савелий Макарович, если я всю твою бригаду в одной комнате укладу? Матрасов полно — десять штук, одеяла тоже есть, на полу постелетесь — пол теплый...

— Да нам после нодьи теперича и на голом полу — сущий рай поспать! Как тебе удобственней, так и укладывай нас.

Когда все уже улеглись, Савелий окликнул егеря:

— Слышь-ка, Сидор Петрович! Матрасов, я смотрю, у тебя много, и гостиница, говоришь, в той половине, — значит, стало быть, частенько к тебе гости наезжают?

— Гости-то? Да как сказать, — Барсуков беспокойно заворочался, тяжко заскрипели под его грузным телом тугие пружины. — Смотря по сезону: весной на пантовку приезжают. Летом — никого нету, один я тут. Осенью, в сентябре-октябре, опять наезжают на изюбриный гон, есть такие любители в трубу изюбра подманить, ну, зимой частенько наезжают...

— Ну и как, ты с имя ладишь, нет? Среди ихней братии и приверед поди немало?

— Привереды? Привереды есть! — Егерь вздохнул и вдруг, что-то вспомнив, хохотнул: — Да вот, кстати, недавно одного такого привереду привозили сюда. Ва-ажная птица! Два мужика бегают вокруг него на цыпочках. А сам-то — смотреть не на что: сморчок сморчком, живчик худющий! Издалека приехал. Изюбра пожелал убить, намекнул мне. Хорошо, говорю, будет сделано, есть у меня место, завтра отведу туда. Как же! Оказывается, он мечтает походить по уссурийской тайге один и изюбра тоже один, собственноручно, убить мечтает. Вот задача! Это, говорю, для него невозможно будет... Надо сделать — устроить! Ну, утром собрались, повез я их по дороге к перевалу. Высадил. Дорога чистая, снегом покрытая, неезженая, через нее изюбриные наброды. Вот, говорю, Эдуард Константинович, идите по этой дороге тихонечко и смотрите вперед: здесь часто изюбры вдоль дороги аралию грызут да и лежат тут же, — может, подфартит вам на счастье, а мы, говорю, будем тут вас дожидаться, как только выстрел услышим — сразу подъедем. Ну, прошел он метров полсотни, однако машет рукой мне. Подбегаю, думал, забыл он что, ан нет, показывает на след и говорит с тревогой: «Кажется, Сидор Петрович, этот след не изюбриный, не кабан ли это секач прошел через дорогу?» Да нет, говорю, Эдуард Константинович, это не секач, это мой сосед Никифор прогуливается тут; он, говорю, хороший джентльмен — не только человека не тронет, но даже и его добычу обходит стороной. «Какой еще Никифор? — недовольно спрашивает. — Это ведь заказник! И никаким Никифорам тут браконьерничать разрешения нет. Так-то вы участок охраняете?!» — Егерь опять хохотнул, поскрипел пружинами, подтыкая под бока одеяло, возбужденно и весело продолжал: — Ну, стало быть, слушал, слушал я его да и говорю: Никифор-то, говорю, Эдуард Константинович, тигр-самец. Он тут прошел... Что тут сделалось! Смотрю — побелел мужичок, заозирался вокруг да и говорит эдак вежливо: вы, говорит, Сидор Петрович, возвращайтесь к вездеходу и следуйте на нем от меня на дистанции видимости. А то человек я для тайги неопытный, неровен час, заблужусь, придется вам меня разыскивать, а это ни для вас, ни для меня непростительно. Ну я было хотел возразить: дескать, какая же это охота, ежели вездеход греметь будет! Ну, однако, ума хватило смолчать. Ну вот, отпустил я его метров на двести и поехал тихонько за ним. Километра два проехал, смотрю — назад идет, к вездеходу. Притомился! Костер развели, коньячку выпили, закусили плотненько. Дальше поехали. Он впереди крадется с ружьем, ажно на цыпочках привстает — добычу высматривает. А я сзади на всю тайгу гусеницами лязгаю, на малом газу соляром ее окуриваю.