Чтение онлайн

Он сочувственно кивнул. Он понимал значение кровных уз.

Махмуди приготовил для Махтаб сюрприз, который и преподнес ей со свойственной ему бесцеремонностью. Однажды утром он вдруг заявил:

– Ну, Махтаб, сегодня мы идем в школу.

Мы обе разразились слезами – ведь больше всего на свете мы боялись разлучиться даже на минуту.

– Не отправляй ее в школу! – просила я.

Но Махмуди был неумолим. Он утверждал, что Махтаб должна постепенно приспосабливаться к новой обстановке, и школа – необходимый первоначальный этап. Махтаб уже достаточно хорошо овладела фарси для того, чтобы общаться с другими детьми. Так что настала пора учиться.

Махмуди надоело дожидаться места в частной подготовительной школе, которую мы посетили. Его племянница Фери, работавшая учительницей, записала Махтаб в подготовительный класс государственной школы. Это далось не без труда, сказал Махмуди, и исключительно благодаря связям Фери.

– Пожалуйста, позволь мне тоже ее проводить, – попросила я, и он смилостивился.

Потеплее одевшись, так как с северных гор дул порывистый осенний ветер, мы прошли несколько кварталов от дома Маммаля до оживленной улицы Шариати, где Махмуди поймал оранжевое такси. С трудом в него втиснувшись, так как там уже сидело с полдюжины иранцев, мы доехали до места назначения, что заняло около десяти минут.

Медресе (школа) «Зинаб» представляло собой низкое панельное здание, выкрашенное в грязно-зеленый цвет и по виду напоминавшее бастион. Девочки разных возрастов, одетые в черное с серым, волосы и лица скрыты под русари, спешили на занятия. Махтаб и я следом за Махмуди нерешительно вошли в тускло освещенный коридор. При виде Махмуди женщина-вахтер всполошилась. Это была женская школа. Вахтерша постучала в дверь канцелярии и, приоткрыв ее, предупредила о приближении мужчины.

В канцелярии мы с Махтаб понуро слушали, как Махмуди беседует с директрисой, обеими руками сжимавшей под подбородком чадру. Она стояла, уставившись в пол, время от времени поглядывая на меня, но ни в коем случае не на мужчину. Через несколько минут Махмуди повернулся ко мне и с раздражением бросил:

– Она говорит, что у моей супруги весьма кислый вид. Его взгляд приказывал мне проявить энтузиазм, но, как всегда, моей главной заботой было благополучие Махтаб, и я нашла в себе мужество противостоять мужу.

– Мне не нравится эта школа, – сказала я. – Я хочу осмотреть класс, в котором Махтаб будет заниматься.

Махмуди обменялся с директрисой несколькими фразами. Затем сказал:

– Ханум Шахин, директор школы, тебя проводит. Это женская школа, и мужчины дальше этого кабинета не допускаются.

Ханум Шахин была молодая, миловидная женщина лет двадцати пяти, ее смотревшие из-под чадры глаза были полны искренней доброты, несмотря на исходившую от меня враждебность. Она носила очки, что было редкостью среди иранок. При помощи жестов и элементарных слов на фарси мы умудрялись общаться друг с другом.

Как школа, так и то, что в ней творилось, привели меня в ужас. Мы миновали несколько грязных залов с огромным портретом мрачно взирающего на мир аятоллы и многочисленными плакатами, прославляющими военную доблесть. Самым популярным сюжетом был следующий: бесстрашный солдат с окровавленной повязкой на лбу гордо стоит, опершись на винтовку.

Ученицы жались друг к другу на длинных скамьях, и, хотя я почти не понимала фарси, мне сразу стала ясна незатейливая методика преподавания. Она основывалась на механическом запоминании – учительница нараспев произносила предложения, а ученицы повторяли его хором за ней.

До того момента, пока я не заглянула в школьный туалет – единственный на пятьсот человек, – я ошибочно полагала, что самое худшее в Иране я уже видела. Это была клетушка с открытым окном – ветер, дождь, снег, мухи и комары не встречали здесь препятствий. Сам туалет являл собой просто дырку в полу, для большинства учениц, по-видимому, слишком узкую. Вместо туалетной бумаги надо было пользоваться шлангом с ледяной водой.

Когда мы вернулись в кабинет, я объявила Махмуди:

– Я не уйду отсюда до тех пор, пока ты сам не осмотришь школу. Вряд ли ты захочешь, чтобы твоя дочь посещала подобное заведение.

Махмуди спросил на это разрешения.

– Нет, – ответила на фарси ханум Шахин. – Мужчине нельзя.

Я заговорила громко и требовательно, как мать, чьи материнские чувства были оскорблены:

– Мы не уйдем отсюда до тех пор, пока ты не осмотришь школу.

Наконец директриса сдалась. Она выслала вперед вахтершу, чтобы та предупредила учителей и учениц о появлении мужчины в запретной зоне. Затем повела Махмуди на экскурсию, пока мы с Махтаб ждали в кабинете.

– Пожалуй, ты права, – признал Махмуди по возвращении. – Мне все это тоже не нравится. Школа ужасна. Но здесь все они одинаковы, а Махтаб так или иначе предстоит учиться. Эта школа лучше той, которую посещал я.

Махтаб молча, напряженно слушала. Она готова была расплакаться. Однако вздохнула с облегчением, когда Махмуди сказал:

– Сегодня они не могут посадить ее в класс. Она начнет заниматься завтра.

На обратном пути, в такси, Махтаб умоляла отца не отправлять ее в школу, но он упорно стоял на своем. Весь день она проплакала у меня на плече.

– Господи, – молилась она в ванной, – пожалуйста, сделай так, чтобы мне не пришлось идти в школу.

Когда я слушала молитву моей дочурки, у меня – может быть, случайно, а может быть, по воле Божией – родилась идея. Я вспомнила один из главных законов молитвы и постаралась объяснить его Махтаб.

– Господь всегда слышит наши мольбы, но не всегда откликается на них так, как нам хочется. Думаю, тебе стоит пойти в эту школу, потому что именно этого желает Господь. А вдруг это принесет нам удачу.

Махтаб оставалась безутешна, но на меня снизошел покой. Может, и правда из этого что-нибудь да выйдет. Нас обеих пугало то, что школа подразумевала постоянство. С другой стороны, согласно расписанию уроков в подготовительном классе, Махтаб будет занята шесть дней в неделю с восьми часов утра до полудня. Мы будем уходить из дома каждый день, кроме пятницы, и кто знает, какой может подвернуться случай.

На следующий день мы все втроем рано встали, и уже одно это вселило в меня оптимизм. К этому времени Махмуди из даби джана превратился в духовного отца семейства. Он вставал задолго до рассвета, следя за тем, чтобы все домочадцы (кроме Махтаб и меня) приняли участие в молитве. Набожные Нассерин и Маммаль сами строго соблюдали молитвенные часы. Однако Махмуди распространял свое «покровительство» и на Резу с Ассий, которые были не слишком-то благочестивы. Резу это буквально бесило: ему-то предстоял тяжелый рабочий день, тогда как Махмуди забирался обратно под одеяло.