Чтение онлайн

Скосив глаза, я заглянул в увлекшую старика книгу и удивился – книга на финском языке. «Значит, он просто не понял, когда я ему предложил еду», – подумал я, пытаясь извлечь из памяти те несколько слов финского языка, которые когда-то знал. Как я раньше не догадался, что в городе могут жить люди разных национальностей?

Дверь отворилась. В комнатушку вошел здоровенный мужик в ватнике. Кивнув на меня, сказал:

– К шефу, – сам присел рядом со стариком.

Вновь низкорослый повел меня по коридору.

Вскоре, отворив одну из дверей, впустил меня в хорошо освещенную комнату. Свечей было много – более двух десятков, и все в канделябрах по стенам.

За крепким столом, крытым зеленым сукном, сидел хорошо одетый человек, видимо тот самый, что разговаривал со мной там, у цистерны. Несколько минут мы смотрели в глаза друг другу.

– Жаль, что ты начал врать с первых минут нашего знакомства. – Он кивнул на стул. – Я – Хогерт.

«О каком вранье речь?» – подумал я, припоминая наш разговор у цистерны. Но ничего, дающего ему основание обвинять меня во лжи, не нашел. Потому сделал недоуменное лицо и пожал плечами.

– Ладно. – Хогерт махнул рукой. – Дело ясное. Как звать?

– Василий Поляков. Кузнец, – по-военному отчеканил я.

– Так-то оно лучше. Врать нет смысла. Тут все, как один, – подонки: всякая сволочь, совершившая преступление, и не одно.

– Так ведь и я… Товарища – подельника – ранили в перестрелке с милицией. Пришлось рвать когти. Правда, прежде разрядил пистолет в голову подельнику – все равно ему крышка. И мента последним патроном, – соврал я.

– Дальше не надо. – Хогерт вытянул руку ладонью вперед: – Не надо подробностей. Надоело… Забудь все. И никогда не рассказывай о прошлом. Что ты умеешь, Кузнец?

Наверное, он решил, что Кузнец – кличка.

– Знаю травы. Могу делать лекарства из корешков, цветов.

– Лекарства – это хорошо. Значит, завтра пойдешь за травой.

Я обратил внимание на его артикуляцию – с его губ должен срываться совсем другой звук, вернее, звуки. Хотелось проверить, совпадает ли артикуляция со звуками, но Хогерт ничего не спрашивал, а я боялся говорить, чтоб не попасть впросак из-за неосторожного слова. Странный был взгляд у Хогерта. Пустой, что ли? Какой-то неестественный и холодно-настороженный.

Так и не вымолвив ни слова, он показал мне рукой на дверь.

За дверью в коридоре меня дожидался низкорослый. Он что-то сказал подошедшему карлику, держащему над головой свечу, хотя в коридоре было достаточно светло, и толкнул меня вперед.

Мы остановились перед дверью, которая в отличие от других в этом коридоре была обита металлом. Мой охранник, приложив щеку к круглому отверстию в середине двери, долго молчал. Затем сплюнул и отодвинул мощный засов. Втолкнул меня в комнату.

Я осмотрелся. Сколоченные из жердин нары в два этажа, стол, два стула и лучина над чашкой с водой у входа. За столом сидела женщина, она куталась в залатанное одеяло, смотрела на меня и молчала. Медленно и ритмично раскачиваясь, стукала носком грубого ботинка по деревянному полу. На стене над ее головой висел портрет какого-то китайца в кепке с коротким козырьком.

– Душно здесь, – сказал я, устраиваясь напротив женщины, так и не предложившей мне сесть.

– За что тебя? – спросила она тихо, продолжая раскачиваться и стукать носком ботинка по полу.

– Убийство. – Я вздохнул.

Она кивнула сочувственно. Пожала плечами, нервным движением рук поправила прическу, одеяло распахнулось, показался ворот темного заношенного платья. Я глядел в лицо сокамерницы, пытаясь определить ее возраст: вроде и молодая, лет тридцати, но мешки под глазами, морщинки на лбу и щеках.

– Хогерт заплатил за меня два мешка хлеба, – сказала она не без гордости и опустила голову. Стала разглядывать ногти на правой руке.

– Я первый день в городе. Совсем запутался. Ума не хватает понять: где мы? Откуда все? – Я развел руками.

– Оно и видно, первый, – не оголодал по бабе. Запомни, стоит мне пискнуть, и пропал ты… Тюрьма это. Город-тюрьма. Кто-то из ученых выдумал гнутое время или что-то в таком роде. И теперь всех, кто… – Она провела пальцем по шее. – Террористы, убийцы всех мастей – всех направляют сюда. Да ты и сам говоришь, по мокрому делу шел.

Что-то дрогнуло в ее лице. Веко над правым глазом стало дергаться. Уголки пухлогубого рта опустились. Она зябко повела плечами, поправила одеяло и медленно подняла голову, избегая смотреть мне в глаза. Ее лицо можно было бы назвать симпатичным, если бы не набрякшие веки.

– Муж изменял мне, – сказала она, перестав стукать ботинком по полу и раскачиваться. – Потом он наградил меня болезнью, от которой нет спасения… Мальчик родился, уже больной! Муж стал обвинять меня в измене – мол, не от него мы больны… Умопомрачение на меня нашло – придушила я своего ребенка, провернула через мясорубку, нажарила котлет и накормила ими мужа…

Я отвернулся от нее и услышал тяжкий вздох. Собеседница встала из-за стола и повалилась на нижний ярус нар. «Неужто правду говорит?» – подумал я, краем глаза наблюдая за женщиной.

– Наверное, тебе страшно слышать такое. Вижу, презираешь меня. Так убей!.. У-убейте меня, – прошептала она. – Разрежь на куски – и в мясорубку. В городе тьма голодных – сожрут. Вот и младенец будет отомщенным. Убей меня – отомсти за младенца!

Ее стала сотрясать дрожь. Но женщина сопротивлялась. Скажет слово и вцепится зубами в одеяло. Казалось, в ее мозгу натянута струна, которая может лопнуть в любую минуту.

– Не хочешь руки марать… Как и другие… А самой страшно. Хогерт через день-два спать со мной будет… Хотя и знает о младенце… И не боится заразы, которую от меня заполучить может: целовал, целовал уже… Скоты все! Подонки!