Трава и солнце
Шрифт:
По ерику подъехал на лодке Федька Лозин. Аверя повернулся к нему и дал команду:
– Федор, хватай Сельку - и за илом!
Мальчишки уехали к Дунайцу. Девчонки стали подносить к дому ил и подавать Груне. Одна девчонка взобралась на леса и тоже стала вмазывать ил в камышовую стену.
– А умеешь?
– недобро спросила бабка.
– Не так что - прогоните, батя оставался доволен.
Это говорила дочка заведующего подсобным хозяйством колхоза, куда входила и Грунина бригада мазальщиц.
Все нашли себе работу. Кое-кто подправлял шатающийся плетень и укреплял столбики, на которые опирались доски кладей. Девочки возились на цветочной клумбе, выпалывали сорную траву.
Фима была ошеломлена. Она вспомнила, что не с такой уж охотой ходила мыть полы к бабке Матрене, а тут столько народу привалило - чуть не весь отряд! Не верилось просто. И, улучив момент, она тихонько спросила у Авери:
– Маряна все подстроила?
– Какая Маряна? Да где ты видишь Маряну?
– Не придуривайся. Она. Кто же еще?
Фима не сомневалась. Кто, кроме нее, догадался бы! Одна она у них такая, Маряна, и это ее работа!
– Думай как хочешь.
– Аверя вздохнул, шмыгнул носом и как-то сразу превратился из горластого и неунывающего парня в обычного и понятного. Фим, - сказал он негромко, - ты на меня не особенно... Плохо я это... Глупо все как-то, по-дурацки получилось...
– Да что ты, чудак!
– заспешила Фима, боясь того, что он мог сказать дальше.
– Пустяки какие! Иди лучше носилки тащить помоги...
И Аверя, приободренный, что она не заставила его говорить то, что так трудно было сказать, поспешно отошел от нее. И тут Фима услыхала, как мать позвала Локтю.
Босой, в одних трусиках подбежал Локтя к матери; она уже выбросила из лодки весь ил и стояла на гребле, опершись о лопату.
– Где твой крестик?
– в упор спросила она.
И тут Фима увидела, что Локтя и вправду без креста.
– Нету!
– Локтя отскочил от матери, точно ждал удара.
– Выбросил, в море выбросил!
– и еще дальше отскочил.
Мать побледнела. Пальцы, сжимавшие ручку лопаты, побелели.
– Как ты смел?
Локтя ничего не ответил. Склонил лобастую голову, и одно ухо его слабо пошевелилось.
Потом тяжело и медленно сказал:
– Не хочу.
Мать влезла в лодку, оттолкнулась ногой и опять поехала за илом.
Ребята продолжали работать. Скоро мать приехала. Ребята не дали ей разгружать ил, потому что многим нечего было делать, - с лопатами наперевес бросились трое к лодке. Мать побрела к лесам, на которых сидела Груня. Бабки рядом не было. Где ж она?
Фима нашла ее в доме: бабка торопливо пересыпала из мешочка в корзину жареные семечки, и Фиму вдруг бросило в краску.
– Хоть этот вечер потерпела бы!
– Не указывай!
– буркнула бабка.
– И кто тебя просил нагонять столько? Попробуй накорми теперь всех... Сами бы справились...
– А я и не звала их!
– Красная от стыда, Фима выскочила наружу.
Мать больше ни на кого не кричала. Она вместе с Груней молча вмазывала в стенку плотный и клейкий, как бетон, ил. Фима подавала и, подавая, краем уха услышала:
– Одна ты у меня осталась, Грунюшка.
– Мать всхлипнула.
– И зачем растила детей, ночи не спала, дня не видела?.. Локтю и того увели... Нет нынче у детей послушания и веры. И не надо их таких, не огорчайся, что своих не имеешь... Есть у меня старик да ты... И больше никого.
Фима не могла слышать ее голоса. Она отошла от дома и стала помогать разгружать лодку. Скоро приехали на другой лодке Федька с Ванюшкой, и работы прибавилось. Фима бросала тяжелое, убегающее с лопаты месиво, и вдруг ей стало пронзительно жаль мать: она все-таки много сделала для нее, для своих дочерей и сыновей и только не смогла понять одного: время их другое, и они не могут жить по законам времени, которое кончилось...
Ну как это ей объяснить?
1963