Трава и солнце
Шрифт:
– Пособь-ка!
– крикнул он, подъезжая к мостику, доски которого специально для пропуска лодок не крепились к столбикам.
Аверя оглянулся: справа по кладям с сумкой, набитой газетами и журналами, шла почтальонша Вера, и Аверя не посмел оторваться от заборчика.
Дед Акиндин уставился на него:
– Оглох или к смоле пристал?
Аверя молчал.
Дед выбрался на клади, поднял широкие доски мостка и стал ногой проталкивать лодку.
– Приди теперь к нам за яблоками!..
– опустил доски и веслом оттолкнулся от дна.
Шагов двадцать Аверя пробежал благополучно, без единого свидетеля. До дому оставалось метров сто, но здесь было оживленное место: перекресток двух ериков.
Все похолодело у Авери, когда он увидел Алку. Тоненькая, в аккуратненьком голубом платьице, с таким же бантом в волосах, бежала она навстречу ему.
Аверя прилип к камышовому плетню. Проскрежетал зубами: трусов бы не тронул, подлый! А то ведь видно все...
– Здравствуй, Аверьянчик, - запела Алка и красиво посмотрела на него лучистыми глазами.
– Ты, говорят, отличился сегодня...
Аверю облил холодный пот: дошло уже?
– Как отличился?
– Он стал осторожно прощупывать обстановку.
– На машине уехал. Один. С пограничниками. И с собакой... Ты такой отчаянный!..
Аверя заулыбался. Услышать это после стольких страданий было приятно. Все-таки она ничего девчонка, Алка, понимает его, и такая тоненькая и хорошенькая. Но лучше бы встретилась не сейчас...
– Ну ты чего все стоишь?
– Алка подошла к нему.
– А тебе чего? Хочу - и стою.
– Смешно как-то.
– А ты чего остановилась?
– Аверя стал сердиться.
– Ведь шла куда-то?
– А теперь хочу с тобой поговорить.
– А мне некогда. Иди, куда шла.
– Некогда, а сам стоишь... Сейчас плетень упадет.
– Плевать!
– Аверя едва сдерживал себя.
Раздался стук туфелек, и Аверя увидел Фиму с корзиной на руке. Не хватало еще одной!
– Отторговалась?
– спросила Алка.
– Сколько выручила?
– Тебе не сосчитать.
– А все-таки?
– Сама поторгуй - узнаешь.
– Голос Фимы был глух и недобр.
– Мы этим делом не занимаемся. Мама никогда не пошлет меня торговать. Даже виноградом. В прошлом году у нас его было завались сколько, а продавала соседка, тетя Шура. Самим ведь неудобно, мы к тому же пионерки. Что скажут...
У Фимы сузились глаза.
– А мне удобно. Я врожденная торговка!..
– Ну, раз так...
Фима глянула на Аверю и, кажется, все заметила, потому что глаза ее перестали быть холодными, а в краешках сжатых губ неуловимо затрепетала улыбка.
Аверя сделал ей таинственный знак: повел бровью на Алку и тихонько мотнул головой в сторону - уведи, дескать.
– Аверчик, - попросила Алка, - пойдем завтра купаться на Дунаец, туда, где кино крутили... Хорошо?
– Ладно, - тут же согласился Аверя. Он готов был на любое, лишь бы отделаться от нее.
– Только не с утра, а попозже, после двенадцати.
– Ладно.
– Ну, пошли к нам, - заторопила ее Фима и подтолкнула плечом, - я такую книгу сменяла в библиотеке...
Больше Аверя ничего не слышал. Он попятился назад, юркнул в пустынный проулочек, перелез через плетень, сверкнув незагоревшей белизной зада сквозь порванные трусы, и под айвами и черешнями стал красться к своему дому.
Глава 2
ФИМА ИЗ "ВТОРОЙ ВЕНЕЦИИ"
Кладь была неширокая, в две доски, и Алка шла не рядом, а сзади. Обдавая шею Фимы теплом дыхания, она без умолку лопотала о том, что на пляже прибавилось еще две палатки туристов. Одна - удивительно красивая, не похожая на остальные, разбитые ранее, наверно, из нейлона, вторая обычная, какие продают и в их магазине.
В одной из этих палаток, по ее словам, все время раздается музыка, слышится смех, и ее обитатели, видно, не скучают Неподалеку от новых палаток стоит серый "Москвич", на нем, наверно, и прикатили сюда.
Фима слушала ее вполуха: мешали собственные мысли - уж очень не хотелось являться домой с Алкой. Бабка с матерью начнут про семечки спрашивать, деньги подсчитывать. Уж Алка не упустит случая и пойдет по городу языком молотить, что и как.
Жаль, что дом был недалеко, и как ни шла Фима медленно, никак не могла придумать причины, чтоб отвадить Алку.
Помог делу братишка Локтя; в зрелые годы его будут величать Галактионом. Он сидел на приступочке против калитки в их дворик и удил рыбу. Рядом, как воробьи на проводе, сидели еще четыре существа: Федька, по прозванию Лысый, - волосы его были до того белы и редки, что, казалось, их вообще нет; братец Акима, кривоногий и упитанный Саха; молчаливый, но чрезвычайно озорной и отчаянный Толян; четвертый был полосатый котенок Тигрик.
Локтя удил серьезно и обстоятельно, как и подобает дунайскому рыбаку, а остальные рассеянно поглядывали на пробочку поплавка и чирикали кто о чем. Самым заинтересованным лицом во всей этой компании был Тигрик, отпробовавший уже два снятых с крючка малька. Видя, как вокруг поплавка разбегаются круги, он замирал в предвкушении веселого хруста косточек, и худенький хвостик его нервно шевелился на досках.
– Подсекай!
– скомандовал Саха.
– Не торопись, дай заглотить, - предупредил Лысый.
– Ну и откусили червя, - холодно констатировал Толян.
Локтя дернул и вытащил пустой крючок. Малыши стали издеваться над ним.
– Дай-ка сюда.
– Фима вырвала из рук брата удочку, скатала в пальцах шарик из хлеба, предварительно поплевав на него, чтоб плотнее был, и быстро насадила на крючок.
Воцарилось злорадное ожидание.
Котенок терся об ее ногу и мурлыкал что-то задушевно-кошачье. Наверно, это-то и мешало ей сосредоточиться: под радостное улюлюканье ребятни мальки, сверкнув в воде искрой, то уходили во время подсечки вглубь, то на лету срывались с крючка и шлепались в воду.