Чтение онлайн

Сердце его исходило любовью к самой любви, к жизни и смерти, любовью ко всему, что было, есть и будет, — совсем как в прежние дни.

Он готов был обнять своих друзей прямо среди улицы, при всех, обнять от счастья, что это не сон, не обманчивый мираж. Он снова стал самим собой после пяти долгих лет, как бы пробудился от летаргии — и этим он был обязан Трильби!

Что чувствовал он к ней? Он еще и сам не знал. Его чувство было слишком большим, чтобы его измерить, а горестные сожаления, связанные с прошлым, были, увы, слишком тяжелыми И потому хотелось подольше ни о чем не думать, продлить блаженные мгновения. Как глухой, к которому после многолетнего перерыва вернулся слух, он наслаждался вновь обретенной способностью слышать, отгоняя от себя те печальные предчувствия, что носились в воздухе, грозя неминуемо обрушиться на него в дальнейшем.

Таффи и Лэрд тоже молчали: голос Трильби все еще звучал в их душе, образ ее стоял перед глазами; они были потрясены, и это угнетало их и сковывало.

Ночь была теплая, ароматная, почти как в середине лета. Они зашли в первое же кафе, которое встретилось им по пути на бульваре Мадлен (совсем по-старому), сели за единственный незанятый столик прямо среди тротуара и заказали по кружке пива. Кафе было битком набито посетителями, в воздухе стоял гул голосов, у всех на устах была Ла Свенгали.

Первым заговорил Лэрд. Он залпом осушил свою кружку и заказал другую; закурил сигару и сказал:

— И все же я не верю, чтобы это была Трильби!

В этот вечер они впервые за все пять лет упомянули ее имя.

— Боже праведный! — откликнулся Таффи. — Неужели вы в этом сомневаетесь?

— Нет, нет! Это Трильби! — сказал Билли.

Тогда Лэрд начал доказывать, что даже если не принимать во внимание неспособность Трильби научиться петь правильно ввиду полного отсутствия у нее слуха и забыть о ее неприязни к Свенгали в прошлом, теперешняя ее внешность сильно отличается от прежней. Он тщательно разглядывал в бинокль ее лицо и нашел, что оно длиннее и уже, глаза гораздо больше и выражение их совсем другое; Ла Свенгали выше и полнее, плечи более широкие и покатые, и тому подобное.

Но остальные двое и слушать его не захотели, сочли его фантазером и заявили, что узнали даже ее старую манеру разговаривать — в ее теперешнем певческом голосе, особенно когда она берет низкие ноты. И они начали толковать о дивном ее концерте, как и все вокруг. Маленький Билли был в ударе, его дифирамбы отличались таким красноречием и прекрасным знанием музыки вообще, что произвели на них большое впечатление. Они очень обрадовались и почувствовали душевное облегчение, ибо тревожились за него, боясь, что после всего, что было в прошлом, ее внезапное появление будет для него слишком большим потрясением.

Казалось, он парит на крыльях счастья и страшно горд — непонятно почему! Глаза его горели новым огнем, будто вся та музыка, которую он услышал, не только вернула ему радостное ощущение жизни, но и удвоила его радость от встречи с ними. По-видимому, его страстная любовь к ней покрылась пеплом забвения — и слава богу!

Но Маленький Билли прекрасно понимал, что это не так.

Он знал, что старая любовь вспыхнула с новой силой, но она так огромна, что он еще не в силах осознать ее. Не чувствовал он еще и тех страшных мук ревности, которые в будущем привели его к гибели. Он дал себе отсрочку на сутки.

Но ему не пришлось ждать так долго. В ту же ночь, после короткого тревожного сна, он проснулся, сознавая, что поток захлестнул его; с неумолимой ясностью он понял, как безнадежно, отчаянно, мучительно любит эту женщину, которая могла бы принадлежать ему, но была теперь женой другого. Женой человека, стоявшего несоизмеримо выше его самого; ему она обязана тем, что стала самой прославленной женщиной в мире — царицей из цариц, богиней! Ибо что значил трон земной по сравнению с тем поклонением, которое она возбуждала в тех, кто видел ее и слышал! А как прекрасна она была! Как прекрасна! И какую, должно быть, чувствует любовь к человеку, который терпеливо учил ее и открыл ее гениальность ей самой и всему свету! А сам Свенгали тоже великолепен: высокий, властный — великий артист с головы до ног!

И воспоминание о них — рука об руку, учителя с ученицей, мужа с женой, улыбающихся в ответ на невероятный триумф, который они вызвали, — ударило по сердцу, ошеломило болью. Он вскочил с постели и заметался по тесной, душной комнате, призывая на помощь многолетнюю душевную летаргию, молясь, чтобы та вернулась, как желанная подруга, утишила его волнение, не покидала до самой смерти!

Куда было деваться, где искать спасения от воспоминания о сегодняшнем вечере, которое отныне будет вечно его преследовать, и от тех старых воспоминаний, что воскресли из могилы во всем своем великолепии и блеске.

Как быть, чем утолить неизбывную жажду видеть ее, слышать звук ее голоса — ежедневно, ежечасно, — как жаждет голодный нищий куска хлеба, глотка воды, крова над головой?

Тысячи мелких, трогательных, несказанно милых подробностей ее изменчивой внешности вставали в его уме; непередаваемые интонации этого нового чуда — ее прекраснейшего голоса — звенели в его ушах, пока он чуть ли не закричал от отчаянья. И сладостный яд несбыточных поцелуев —

Плод больной мечты,

Ибо уста ее принадлежат другому…

И мрачная, неистовая ревность — несчастное наследие артистических душ, сынов Адама, — пытка для творческого, легковоспламеняющегося воображения, склонного к идеализации, и все же, увы! не строющего никаких иллюзий. Пробыв три или четыре часа в таком состоянии, Билли почувствовал, что больше не выдержит, безумие стояло у его порога. Кое-как одевшись, он вышел из комнаты и постучался в дверь к Таффи.

— Бог мой! Что случилось? — воскликнул добрый Таффи, когда Маленький Билли ввалился к нему в комнату со стоном: «О Таффи, Таффи, я, наверное, с-с-со-шел с ума!» И, дрожа всем телом, он отрывисто и бессвязно попытался поведать своему другу со всей искренностью, что с ним происходит.

Таффи, сильно встревоженный, вскочил, натянул брюки, уложил Маленького Билли в постель и сел рядом с ним, держа его руку в своей. Памятуя припадок, случившийся с Маленьким Билли пять лет назад, и боясь его повторения, Таффи страшно растерялся и не решался оставить его одного ни на минуту, даже чтобы разбудить Лэрда и послать за доктором.

Внезапно Билли разразился рыданиями, уткнувшись лицом в подушку, и Таффи интуитивно понял, что это к лучшему. Мальчик всегда был очень нервным, сверхчувствительным и пылким, не привыкшим к сдержанности, настоящим маменькиным сынком, никогда не посещавшим школы. Его эмоциональность была неотъемлемой частью его гения, а также его обаяния. Сейчас, спустя пять лет, хорошая встряска пойдет ему только на пользу. Через некоторое время Билли стал успокаиваться. Вдруг он промолвил: