Чтение онлайн

Одни разговаривали сами с собой, другие двигались молча, и взгляды их были пусты, как блеклое небо…

И мне вдруг стало казаться, что пройдет еще сколько-то времени, и я стану такой же, как эти тетки… Пускающей слюну, опустившейся, жирной скотинкой, живущей непонятно зачем и непонятно почему…

Сколько прошло времени — сутки? неделя? месяц? Я не знала. Мне кололи какие-то уколы, совершенно автоматически я ходила на обед и ужин… Те, у кого были родственники и кому приносили передачи, быстро, как на дрожжах, поправлялись: они даже не ели, они жрали, находя в еде единственную доступную им радость… А я вдруг отчетливо поняла: если не предпринять что-то, то я здесь погибну. Скоро.

А я очень хотела жить. И быть свободной.

Уколы отменили. Первое время санитарки бдительно следили за тем, чтобы я проглатывала прописанные мне пилюли, потом им это стало неинтересно. Я была дисциплинированной.

Доктор Вик, как его здесь все называли, вызывал меня на беседу дважды. Но под воздействием им же самим прописанных «витаминов» я была апатичной и вялой и по-видимому, совершенно его разочаровала. Естественно как пациент, ибо в другом качестве женщины для него не существовали. Судя по всему, поддержать «детородную функцию природы» он был просто не способен.

Но он всегда присутствовал на банном дне, в субботу; если мужики-санитары из других отделений слетались совсем за другим — к зиме в отделении стало прибавляться совсем молодых и вполне аппетитных девок-наркоманок, и санитары выбирали себе «ночных фей» за чифирек или «колеса», то доктор Вик просто присутствовал, разглядывая обнаженных и в большинстве своем некрасивых женщин, брезгливо опустив уголки рта: он еще и еще раз убеждался в женском не только моральном, но и вполне видимом физическом уродстве и еще раз видел полное подтверждение собственной теории… Как же… Ведь гений тот, кто первым заметит очевидное.

Катька Медвинская появилась в пятницу. Доктора Вика в тот день почему-то не было: то ли приболел, то ли что, и она не удостоилась высокой «уединенции» и консультации по поводу тяжкой бабской доли. Я же уже с неделю как положила бревно на прием пилюль: как только санитарка засыпала содержимое в рот, сглатывала заготовленную слюну, шла в умывальню и выплевывала все содержимое.

Впрочем, так делали почти все, как почти все, невзирая на степень шизанутости, твердо были убеждены во вреде приема «химии» и в том, что врачи — это враги и ничего хорошего от них ждать нельзя, но надо подчиняться, иначе не выпустят домой. Вот это и было общим с детдомом; все хотели домой, даже те, у кого этого дома не было никогда.

Катьку поместили в смотровую. Она озиралась по сторонам, с видом пай-девочки выслушала матерные наставления санитарки и поплелась по коридору. Увидела меня, вскрикнула:

— Глебова!

Я подняла на нее мутноватый взгляд, подкандыбала, шаркая изношенными здешними шлепанцами, словно во мне за эти недели накопилось столько химико-успокоительной дури, что передвигаться я могла только как жареный палтус, полуползком…

— Глебова… — Голос ее стал на полтона ниже, глаза — испуганные. — Ты чего?

— Не ори, — произнесла я тихо и внятно. — Иди рядом и слушай.

— Ага.

Я изобразила медленное узнавание, и мы, как две черепашки, зашуршали по коричневому, в разводах, линолеуму.

— Слушай внимательно, — тихо наставляла я Катьку. — Тебе повезло: врачей сегодня уже нет и не будет до понедельника, если, конечно, Вик не припрется завтра на помывку…

— Кто такой Вик?

— Потом… А это значит, что никаких уколов гадских тебе до понедельника не назначат. Так вот, в воскресенье надо отсюда удрать. Иначе… Иначе нам тут придет каюк. Полный. Ты как сюда?

— А… Эти суки…

— Можешь не рассказывать, я слышала, что тебя тоже сюда собираются спровадить…

Только я боялась, ты в другое отделение попала…

— А откуда ты знаешь?..

— Долго рассказывать. А чего они тебя столько времени мурыжили?

— Эта сука Инесса меня избила. Высекла. Прутом. Вся спина была исполосована. Не могли же они меня в таком состоянии сдать и сказать, что это я панцирной сеткой отлежала… Ждали, пока заживет. И все это время «колесами» пичкали. Сонная стала, как бурая медведица в спячку. Ничего… Дай только выбраться… Инессу укатаю — в первую голову. Так как будем подрывать?

— Завтра посмотрим. По обстоятельствам.

Назавтра обстоятельства сложились ни плохо, ни хорошо. Вика не было; по случаю его отсутствия подвалили четверо санитаров из мужского отделения; они пошептались с санитаркой Зинаидой Филипповной — жутко пьющей и жутко сволочной теткой, — и она им решали устроить «индивидуальную программу». Меня, Катьку и еще пятерых девок «в кондиции» записала в последнюю группу и вызвала нас в душ, только когда отправила на покой всех шизушных и даунов.

Четверо санитаров были тут как тут. Зина глянула на нас полухмельным уже глазом, велела:

— Разоблачайтесь. А санитары вам спинки потрут… — Помолчала, ухмыльнулась пьяно. — Или где еще…

Мы разделись в коридоре; мужчины лениво наблюдали, прислонившись кто к косяку, кто к стенке. Наконец пошли в душ.

Мы с Катькой стояли под одной струей.

— Ну что тут за расклады? — спросила она тихо.

— Обычные, — пожала я плечами. — Зина запродала нас за пару пузырей каждую во временное пользование. Сейчас эти мученики медицины хлопнут водчоночки или коньячку и начнут куражиться…

— Тебя уже выдергивали на эти междусобойчики?

— Не-а. Я под уколами была — чистый даун. Кому с такой интересно? А девки-наркоши, те не столько по мужикам, сколько по наркоте истомленные; санитары подгоняют им «колес» или травки для оттяга — и пользуются в свое удовольствие.

— А что, если нас выберут?

— Вообще-то похоже на то. Видела этого, черноволосого? Его раньше не было. И он глядел то на тебя, то на меня…

— С таким бугаем нам не справиться…

— Посмотрим, — пожала я плечами. — Обычно пьянка начинается в дежурке у санитаров, девок потом растаскивают: кого — в процедурную, кого — в рабочую…