Чтение онлайн

– Я здесь уже все обыскал, – сквозь свист метели прокричал Антону в ухо Антон Иванович.

Антон бросился в избу. Барков сидел у двери на лавке, которые стоят в каждой сибирской избе и предназначены для недолгих гостей, в основном для соседей, пришедших с какой-нибудь просьбой: за солью, решетом – просеять мукичку, спичками. Он был как новогодний дед-мороз, весь в снегу, уже начавшем таять и стекать на пол. Раздеться, стянуть с себя хотя бы полушубок, он даже не пытался, не в состоянии этого сделать. Покачиваясь из стороны в сторону, он что-то мычал, вероятно, воображая, что поет песню.

– Барков, где бумага? – тряхнул его Антон за плечи в эполетах мокрого снега.

Барков продолжал качаться и мычать.

– Где бумага, Барков? Ты слышишь меня – бумага где? Тюк с бумагой?

– Там… – невнятно ответил Барков, делая рукой отмашку.

– Где – там?

– Где… Известно – где… Где ему положено быть. В санях.

– Нет в санях ничего! Ты получал бумагу? Рогожный тюк с бумагой получал?

– Ис… – икнул Барков, – истественно… А то как же?

– Так где ж он? Ты его в сани клал?

– Ис… – опять икнул Барков. – Истественно…

– Он потерял ефо по торохе!

Антон Иванович говорил по-русски совершенно правильно, без всякого акцента, но когда начинал волноваться – в его речи проступал эстонский акцент: сглаженное, шепелявое произношение согласных звуков. И чем сильней было волнение – тем сильнее слышался акцент.

– Песполесно ефо тормошить, от нехо нисего не топиться. Нато ехать, мы мошем пумаху найти… Нато ехать, Антон, нато ехать!..

Антон сам понимал, что это единственный шанс. Слабый, почти не сулящий надежды, но все-таки шанс. В каком месте этот чертов Барков потерял тюк с бумагой и мешок с почтой? От станции до поселка двенадцать километров. Это могло случиться где угодно, даже еще возле станции. Если где-нибудь на дороге – это лучше, в такую метель мало кто поедет или пойдет. Но даже если тюк и мешок еще лежат – как их разглядеть в снежной круговерти, давно сравнявшей их с окружающими сугробами? А не найти – трагедия! Бумага в тюке рассчитана на три месяца издания газеты. Три месяца газета не сможет выходить!

Антон схватил свою шинель, висевшую на гвозде возле двери. Сорвал с головы Баркова шапку. Своя шапка была в редакции, но бежать за ней – терять время. Антон Иванович дернулся в типографию за своим пальто. Пальто у него было легкое, городское, привезенное из Тарту. Там, в мягком балтийском климате, для коротких хождений по городским улицам оно вполне годилось, но здесь, в Сибири, да еще ехать на лошади в буран, не зная, сколько придется пробыть на ветру, на морозе…

– Погодите! – остановил его Антон. – Нужен полушубок. Барков, снимай полушубок! Слышишь? – опять затряс он пьяного возчика за плечи. – Дай свой полушубок!

Барков качнулся и только громче затянул свое мычание.

Антон сам расстегнул за воротник вниз по спине, выпрастывая безвольные руки Баркова из рукавов.

– Надевайте! – кинул он полушубок Антону Ивановичу.

Лошадь не могла понять, почему ее, уже исполнившую положенную работу, снова гонят в поле, на ветер, в потоки липкого снега, колющего ей глаза. Поначалу она попыталась слабо воспротивиться, но затем, подчиняясь понуканиям, кнуту и вожжам, все-таки пошла со двора.

Полоса дороги была совсем не видна. Иногда сани начинали крениться на правую или на левую сторону, ноги лошади проваливались в глубокий снег; это означало, что сбились, заехали с твердой полосы в занесенный снегом придорожный кювет, надо из него выбираться, уклоняясь в другую сторону.

– Нато пыло сафатить электрисеский фонарь, – прокричал Антон Иванович, пряча лицо в углы поднятого воротника, прикрывая глаза рукавицей от колющих снежных игл.

– Где ж его взять, электрический фонарь? Разве есть он в редакции?

– Тофта хоряссий факел.

– Антон Иванович, это уже сказки братьев Гримм – горящий факел! – не смог не рассмеяться Антон. – Лучше смотрите в оба глаза, это верней, чем факел!

– Но ф таких потемках мы нисехо не найтем! Если только нам не потрафит утача…

– Это верно, надежда только на удачу. Сукин сын Барков, жаль, что он мне в отцы годится, а то б врезать ему хорошенько, самое правильное было бы дело!

– Он софсем распустился, как не стало ретактора, шенссина тля нефо софсем не насяльник. Ви не сертитесь, но это типисеская русская серта – распускаться, кохта слапеет фласть. Это историсески. Посмотрите, сто пыло в России при сильных сарях и при слапых…

– А Иван Грозный каким, по-вашему, был – сильный или слабый?

– Он не в ссет, он пыл просто бесумец, ефо правление это таще не фласть, он префратил Россию в сплоссной сумассетсий том…

– Ладно, Антон Иванович, отложим дискуссию, а то не только в кювет, в овраг какой-нибудь свалимся…

Дорога пошла под уклон, лошадь засеменила трусцой, сани, опережая ее бег, стали накатываться на ее задние ноги, копыта ударяли в изогнутый лебединой шеей передок.

Вдруг правую сторону саней резко подбросило высоко вверх; не ожидавшие толчка два Антона, старший и младший, вылетели из саней на снег, а лошадь с опроставшимися санями, как ни в чем не бывало, не жалея о потере седоков, позванивая колокольчиком, еще быстрее побежала вперед и вниз по дороге. Антон вскочил и, что есть мочи крича: «Стой! Стой! Тпру! Тпру!» – кинулся вдогонку за лошадью и санями. Догнав, с разгона плюхнулся в снежную солому саней, схватил вожжи, натянул – и Савраска неохотно остановилась, так ей понравилось бежать налегке, под звон своего колокольчика.

Сзади что-то кричал Антон Иванович, лежавший темным пятном на снегу. Антон решил, что он крепко ушибся и кричит от боли, зовет на помощь.

Но Антон Иванович кричал совсем другое:

– Сюда, сюда, я нашел, здесь и почта, и бумага, все цело! Ура, мы с бумагой! Мы с бумагой!

Сани потому и подпрыгнули, выбросив седоков, что налетели правым полозом на бумажный тюк. Эстонец-наборщик звал Антона на чистом русском языке – вместе с удачей у него тут же пропал его шепелявый эстонский выговор и опять вернулась чистая русская речь.

– Триста строк, – объявил в редакции Антон Иванович, измерив специальной линейкой, сколько осталось на полосе места для подборки из последних сообщений Совинформбюро. – Это если поставить еще и клише. Без клише – строк на сто больше.

– Триста – маловато, – сказал Антон. Он уже представлял зрительно, как выглядят на полосе районной газеты триста строк текста, набранные светлым шрифтом размером в десять пунктов. Это он тоже уже усвоил с помощью Антона Ивановича: названия шрифтов, их размеры, выраженные особой единицей измерения под названием «пункт». – Давайте не будем ставить клише.