Чтение онлайн

– Еще один щелбан.

– Так нечестно. Вы придумываете правила на ходу.

Ойлен с усмешкой посмотрел на поэта:

– А как по-твоему, дурачок? Кто еще станет придумывать правила в игре, в которую играю я? Шарлатан Тримегистии?

Скульптор и поэт засели в пустынном зале, обжираясь и пьянствуя. Стены празднично белели штукатуркой (Ойлен подрядился расписать их фресками из жизни герцога), на пыльных коврах стояли подносы с колбасами, перепелами и сырами. Бутылки и бочонки высились в живописном порядке: от скуки Тальберт выстроил из них макет Базилисковой Камении. Получилось довольно похоже.

Конкурентов у проходимца не было. Коллекция подхалимов и болтунов, которую собирал герцог Розенмуллен, находилась пока в зачаточном состоянии, так что зал (ей предстояло стать Залой Вольных Художеств) пустовал.

Но не совсем. Кроме плутов здесь обитали пленницы. У окна примостилась Лиза, пустыми глазами глядя во двор. Маггара и Инцери сидели обнявшись на подоконнике. Все мелкие ссоры, раздоры забылись перед лицом общей беды.

– Ах, если бы я оказалась там, – потерянно повторяла элементаль. – Я бы этому Базилиску вмазала. Уж натянула бы ему глаза на жопу.

– Пустая болтовня, – заметил Ойлен, раздавая карты. – Базилиск муху своими глазами на лету окаменяет. По Хок выкарабкается. Недаром он из Ланселотов.

Пленницы вздохнули, а поэт добавил:

– Базилиск… он того… кхе-кхе! Говорят, зрение у него ослабло. Может, и не убьет до смерти.

Повисла тишина, нарушаемая лишь шлепками карт по подносу да всхлипываниями Маггары.

– С другой стороны, – подал голос Ойлен, – может, мне самому сразиться с Базилиском? Неле говорит, что у меня каменное сердце. Йост, отец мой, утверждал, будто желудок у меня железный, а глотка – медная. И когда выпью – голова становится свинцовой; Что мне зверь сделает?' Эй, это ты стучишь?

– Нет, не я, – испуганно встрепенулся поэт.

– Это Глинниус, – сквозь слезы пояснила Фуоко. – Только он умеет так греметь.

Игроки прислушались, отложив карты. Звуки разносились отчетливо и громко, словно полковой барабан провожал мародеров на эшафот.

Бум. Бум. Бум. Бум.

– Ну пошла потеха. – Тальберт недовольно наморщил нос. – Кажется, мне работки привалит. Копчиком чую.

Двери распахнулись.

Бум. Бум.

Голем бережно присел и положил на пол свою ношу, В первый миг Фуоко не разглядела, что он принес. Потом вскрикнула, бросилась к лежащему:

– Хоакин!

Загремели по полу сбитые бутылки. Сама того не замечая, Лиза разрушила винную Камению, над которой возился Тальберт.

– Силен, знать, разбойник, – объявил голем. – Под старость Базилиск. Слаб стал глазами. Придется, Тальберт. удружить. Вящей славе потрудиться.

В дверь просунулись головы Пампфеля и Ганхеля. За ними мелькнула недовольная физиономия профоса.

– Что такое? Непорядок! – рявкнул профос – Отчего слезы? Зачем? Отставить слезы. Немедленно. Эй, Ганхель, Пампфель!

Стражники вошли.

– Молодцом парень, молодцом, – тоном знатока объявил Ганхель, обходя Хоакина. – Иные на полбрюха каменеют, иные – до подмышек. Потом добивать приходится. Чтоб не мучились, значица. А на этом ни песчинки.

Он присел возле обеспамятевшего Ланселота. Клинком раздвинул зубы Хоакина, влил несколько капель вина. Стрелок чихнул и открыл мутные, непонимающие глаза.

– Господин Фортиссимо? – жалобно спросил он у Лизы. – О мой король, как причудливы ваши облики.

– Готово дело. – Ганхель поднял глаза к небу. – С мертвыми разговаривает. Ничего, сейчас оклемается. Эп. ваятель!

– Да, господин стражник.

– Дельце есть. По велению господина профоса. Мрамор сейчас подвезут, увековечишь вот их, – он небрежно махнул рукой в сторону Фуоко и Хоакина, – в камне.

– Жаль старого скульптора, – заметил голем. – Умер бедняга Пчеллини. Какой был мастер!

Тальберт похлопал Хоакина по щекам, дернул за нос Стрелок застонал, попытался отвернуться.

– Скульптуру изваять? Это работка славная, – заметил Ойлен. – А как с оплатой?

Профос сморщился:

– За деньгами дело не станет, лентяй. Триста. Когда управишься?

– Завтра. К самому утру будет готово.

Стражники переглянулись.

– К утру? – обрадовался профос – Так быстро?

– А что возиться? Была бы работа какая. Маши себе молоточком и маши.

– Еcли к утру, – почесал в затылке Ганхель, – то мы едва успеем. Бюргеров оповестить, помост сколотить.

– Не рассуждать! Ваше дело – приказ.

Профос приосанился, ткнул Ганхеля пальцем в грудь.

– Ты. Головой отвечаешь. За наличие присутствия мест на церемонии. Ясно?

– Так точно, господин профос.

Неумолимый перст передвинулся в сторону Пампфеля. Тот попытался отодвинуться, однако палец следовал за ним:

– Ты, Пампфель, разберешься с пленниками. Согласно процедуре. Чтобы не плодить поддельных фальшивок к бессмертным творениям Базилиска. Уяснил?

– Будет сделано, господин профос.

– То-то же. Исполнять!

Старый служака оборотился к скульптору. Глазки его сузились. Ойлену профос не доверял, а уж где недоверие, там и ненависть.

– Смотри, каналья. Обманешь – я тебя в бараний рог. Самолично в глину закатаю! Будешь вторым Глинниусом. Смотри мне! – повторил он уже в дверях.

Дверь хлопнула. У господина профоса были причины для спешки. Вся эта история с взяткой и попыткой побега пахла дурно. До возвращения герцога ему предстояло обстряпать дело по-свойски. Обелить себя, свалить вину на Эрастофена. Следы замести.