Чтение онлайн

Трое надзирателей хватают Нечая за руки, но он им не уступает, и рвет руки в стороны, затягивая петлю на шее рыжего еще туже. У того изо рта вываливается распухший красно-синий язык, и Нечая бьют по голове несколько раз подряд, отчего тело становится ватным и непослушным. Один из надзирателей ловким движением вышибает клин на одном запястье и заламывает освобожденную руку за спину, так что она хрустит. В глазах темнеет на мгновение, но боли Нечай не чувствует. Он долго ничего не чувствует.

Рыжий плачет навзрыд, хрипит и кашляет, размазывая грязь по лицу, когда Нечая за руки волочат в сарай.

– А тебе говорили, – укоризненно, как ребенку, говорит монах рыжему, – тебе говорили!

Он открыл глаза в полной темноте. Только махонький огонек лампадки еле теплился в красном углу, ничего не освещая, даже образа, которому был зажжен.

Третью ночь подряд ему снился рыжий монах – младший боярский сын, отданный отцом в монастырь, чтоб не дробить вотчинную землю на куски. Нечай до сих пор жалел, что не убил его, и до сих пор радовался той своей выходке, за которую заплатил ничуть не дороже, чем его жертва. Говорили, Нечай повредил ему что-то в горле, и после этого рыжий всегда хрипел и никогда больше звонко не смеялся. Впрочем, он очень быстро уехал с рудника в обитель, а потом, говорили, перебрался в столицу, под крыло самого патриарха – Нечай не сомневался, что парень далеко пойдет.

Все он чувствовал тогда: и как сломали руку, и как били палками по пальцам и по голове, и как тащили по грязи, и как прибили кандалы к стене острога, нарочно так, чтоб тяжесть пришлась на сломанную руку. Нечай лишь злорадно улыбался, чем разъярял надзирателей еще сильней. Монахи любили рыжего, хотя и посмеивались над ним. Так дворовые дядьки любят барских детей пуще собственных, балуют их и прощают любые шалости.

Он приходил потом к Нечаю, когда смог говорить, верней, шипеть. Приходил, и шипел в лицо:

– Тебя кнутом Благочинный велел бить. Нравится?

Нечай усмехался ему в ответ.

– Я нарочно приду смотреть. На рожу твою буду смотреть, понял? И вопли твои слушать. Будешь хорошо просить, я, может, тебя и пожалею. А может и нет, я еще не решил. Но ты все равно проси.

От его шипения Нечаю и вправду делалось жутко, к тому же у него нестерпимо болела рука, и висеть на кандалах он устал до обмороков. И злорадство постепенно сошло на нет, выветрилось, растворилось в усталости и боли.

– Приходи. Посмотри, – отвечал он рыжему. И жалел, что не успел его убить.

Нечай повернулся на другой бок: хватит. Лучше вспоминать о том, как хорошо было в бане накануне вечером, как горячий пар прочистил горло, размягчил кожу, даже узловатые мышцы пропитались влажным жаром, налились, разгладились. И отмороженные уши перестали гореть и из красно-фиолетовых превратились в синие.

«Этому все понравится. Беглый колодник. Или под кнут за побег или на костях с бабами кувыркаться»… Прав Туча Ярославич. С бабами поинтересней будет. Еще одного раза Нечай пережить не сможет. Ему отчетливо представился звук, с которым кнут рассекает воздух – низкий и долгий шорох с присвистом, и руки сами собой сжались в кулаки, и по телу пробежала судорога. Ничего на свете он не боялся с такой силой: ни смерти, ни зубов и когтей неведомых чудовищ – ничего.

Хватит! Он перевернулся на спину и положил руки под голову. Лучше подумать о том, какие картинки рисовать ребятам для следующих букв. Через пару недель они выучат всю азбуку, и тогда им нужно будет читать. Нечай с отвращением представил, как вместо слов, с которыми они встречаются на каждом шагу, им придется ковырять непонятные фразы писания, или молитвослова, или еще чего-нибудь подобного, где они не встретят ни баб, ни бубликов, ни мисок, ни ворон. Нечай никогда не видел других книг, кроме священных. Наверное, других книг и не бывает. Федька-пес, чего доброго, бросит учится… Ведь главное – понимать, что ты читаешь, видеть за буквами смысл. А какой смысл найдут в писании детишки, которые слушают проповеди Афоньки и бабушкины сказки? Вот если бы они могли читать бабушкины сказки, тогда, может быть, это могло их захватить. А уже потом, после сказок, когда они будут читать бегло, свободно, тогда и переходить к писанию. По крайней мере, дети будут уверены в том, что читают правильно.

Несмотря на то, что Нечай учился в монастыре, где слова из писания окружали его со всех сторон, звучали из уст монахов-учителей, говорились и пелись на пышных богослужениях, цитировались старшими учениками в шутку и всерьез, все равно читать их было очень тяжело. Церковно-славянский слишком сильно отличался от того языка, на котором говорили мама и отец, ребятишки между собой, и даже от того, на котором ругали учеников монахи.

Нечай представил себе книгу, в которой вместо рассказов о сынах Израиля будет написано о говорящих волках и хитрых лисицах, о мужиках, сеющих овес на одном поле с медведем и делящих с ним урожай, о лягушках, превращающихся в девок, о бабе Яге и Кощее бессмертном, и едва не расхохотался. Вот это да! Вот бы вытянулись лица у его учителей! Вот кощунство так кощунство!

Ладно, такую книгу никто печатать не станет… Но и записать пару сказок на бумаге никто Нечаю не запретит. Это и не книга будет вовсе, так, нечто вроде отчета старосты… Сон сняло как рукой – идея и развеселила Нечая и вдохновила. Он сполз с печи, оделся потеплей, потому что после бани чувствовал, что в доме гораздо холодней, чем могло бы быть, и сел за стол, засветив свечу от лампадки.

– Сыночка, – зашептала с лавки мама, – что ж ты в такую рань поднялся? Я только корову доить собираюсь!

– Надо старосте работу закончить, – ответил Нечай, и подумал, что на самом деле сначала надо написать последние страницы отчета, а потом уже делать, что вздумается.

– Да что ж ночью-то? – мама поднялась и начала одеваться.

– Не спится мне. Может, сегодня закончу, так староста денег даст.

– Ой, хорошо бы. Ты деньги-то на подарки не трать. Купил платок – и хватит. Оставь себе, пригодятся. Может, тебе девушка какая понравится… А лучше сластей себе купи, ты у меня как маленький – сластена…

– Да, мам… – пробормотал Нечай, перебирая листы с отчетом.

Мама подошла к нему сзади и поцеловала в макушку.

– Сыночек мой… Если б ты знал, как мне хорошо просыпаться и видеть тебя живого и здорового. Уж как я тебя ждала, как ждала! Ничего мне не надо, лишь бы ты был со мной, лишь бы у тебя все хорошо было.

Нечая ее слова кольнули остро, почти до слез. Прав Туча Ярославич. Этому все понравится… Он потерся затылком о мамину щеку – ему тоже ничего больше не надо, только бы жить дома, чтобы мама по утрам целовала его в макушку и поила молоком.