В лабиринте миров
Шрифт:
– Да ты не тушуйся, Женька! Чего его жалеть? Чай ты не ребёнок. Ну, сломалась кукла, сделаешь себе ещё!
– Ещё?!
Бабки переглянулись.
– Ты Женя, молодая ещё, – тётка Тамара похлопала меня по руке. – Эта кукла... она у тебя первая?
– Я не знаю! – от отчаяния мне реветь хотелось. Почему они называют Бориса Григорьевича куклой? Чего от меня хотят?
В разговор неожиданно вмешался скотник Василий.
– Хватит вам, бабы, девку-то мучить. Не учёная она. Ей объяснить надо по-человечески.
Он больше не улыбался и не называл меня дочкой. Смотрел серьёзно и глаза у него были трезвые, так, будто и не пил никогда горькую дядька Василий.
– Вишь, вы старые душой очерствели. Для вас кукла будто и не человек.
– Да какой же это человек?! У куклы души нет!
– Верно, нет. Да только куклы о том не знают. И страдают по человечески. И любят.
– Перестань! – тётка Марья поморщилась, будто услышала глупость. – Никого они не способны любить. Ни детей своих, ни близких. Для них одна страсть – тот, кто их к жизни вызвал. И тут уж они не знают не удержу ни чести, на всё пойдут, лишь бы угодить своему хозяину. Ты, Женька, на кой шут, это куклу к жизни вызывала? Чтобы тех двоих убить? Чем они помешали-то тебе?
– Они... – в горле пересохло, и я едва выговорила первое слово. – Они напали на меня. Хотели убить.
– Во-она что?! Тогда понятно. Не понятно только, как ты в том доме оказалась.
– У меня там... друг живёт.
– Друг? Хахаль что ли?
– Хахаль.
Бабки понимающе покивали.
– Только ты, Женька напрасно куклу чинить взялась. Неблагодарное это дело. Оттого бабёнка-то его и пострадала.
– Я уже поняла.
К тому времени я действительно уже многое понимала. И то, что бабки знают про ангелов куда больше чем я. И то, что их не удивляла и не огорчала моя способность сознательно вызывать к жизни ангелов. Кукол.
– Я поняла, – повторила я. – Только как вы его освободили? Его ж арестовали. Вроде бы...
Тётка Марья презрительно хмыкнула.
– Куклу увести из-под стражи – это дело плёвое. Да только, мы тогда скотину твою потеряли, помните, девки?
При слове “скотина”, Тотошка приоткрыл веки, но, видно решил не обращать внимания на болтовню деревенских старух и снова задремал, изредка нервно подрагивая хвостом.
– Точно, он возле того дома и остался, – подтвердила бабка Вера. – Ну, так мы его кликать не стали. Время поджимало.
– А зачем? Зачем вы сюда его привели? Бориса... Григорьевича?
– Как зачем?! – удивились старухи. – Да сломанная кукла только и годна, что тварей из Бездны на куски рвать. Расскажи-ка Маша, про давешнюю стычку!
– Да что тут говорить? – скромно потупилась тётка Марья. – Мы в Грязновку прибыли к полудню, а здесь уж такой бедлам сразу поняли – быть беде!
– А я предупреждал, – вставил скотник Василий. – Говорил, что Бездна гудит.
Словно подтверждая его слова, за окном ухнуло, и раздался далёкий гул.
– Яма рванула, – прокомментировала тётка Марья. – Мы эдаких-то ям с Василием штук пятнадцать вдоль леса проложили. В каждом зелье. Ступит постзем на такую яму, так его враз в клочья разорвёт!
– Минёр! – дядька Василий с одобрением похлопал Марью по плечу и ведьма-целитель смущённо захихикала.
– Один постзем уцелел. Мы и не заметили его, думали – мёртвый. А он вскочил и на Настю...
– Я его с одного удара мотыгой уделала, – хвастливо вмешалась бабка Настасья едва слышным от слабости голосом. – Но и он меня... уделал.
Снова раздался гул и избушку заметно тряхнуло.
– Беда, девки, – бабка Вера поднялась из-за стола и сунула ноги в валенки. – Засиделись мы, а Бездна не дремлет. Надо идти.
Тётка Тамара тоже подалась к выходу.
– Я с тобой!
– Куда?! Ополоумела? Ночь на дворе! Тебя в первой же подворотне зарежут.
– Так уж и зарежут. До утра всего ничего осталось времени. Продержусь.
– Не горячись, Тамара, – прохрипела бабка Настасья с печи. – Сейчас не лето. Солнце ещё не скоро появится. Сядь. А не то...
Она не договорила, но и так было ясно, что помощников у бабки Веры не было. Кроме меня.
– Я пойду, – мой голос и тело двигались, говорили, а внутри всё ныло от жалости к себе: “Отдохнуть бы. Уснуть”.
– Пойдёт она, – бабка Вера раздражённо надвинула платок на глаза. – Куртку так и не зашила!
– Да ладно. Обойдусь.
– Обойдётся она... что ж не обойтись, не тобою вещь купленная! Василий!
Дядька Василий вскочил так резво, что уронил табурет. Неказистый предмет меблировки ударился о пол и развалился на две половины.
– Да, что за наказанье! – разозлилась бабка Вера. – Только и годны вы со своей доченькой, что чужое добро портить! Куклу выводи! С нами пойдёт.
Я хотела возразить, что скотник Василий всего-навсего мой отчим, но промолчала. Василий тоже не стал перечить раздражённой старухе и молча открыл чулан.
– Иди сюда... поть-поть...
Он подзывал ангела, ставшего сломанной куклой, как-то по чудному, но тот неожиданно послушался. Поднялся со своего места и шагнул к выходу, терпеливо дожидаясь, когда мы все соберёмся.
Из избы мы вышли впятером.
В последнюю минуту за нами следом выскочил Тотошка и засеменил впереди, тревожно поводя длинными ушами. Следом за ним шли мы с бабкой Верой, позади – скотник Василий и Борис Григорьевич.
– Баб Вер, а Василий, он кто? Из ваших?
– Ваших, наших... – тон бабки Веры по-прежнему был сварлив. – Лешак он. Лешак обычный. До войны в лесу жил, потом в деревню перебрался. К водке пристрастился.
– До войны? Сколько же ему лет?
– А шут его знает! Первая мировая-то, когда началась? Вот и считай!