Чтение онлайн

У подножия финиковой пальмы под звездным небом Паксон скинул с плеч плащ и расстелил на траве. Тонкий луч лунного света пронизал густую листву и выхватил из тьмы Валентину, озарив ее лицо серебристым сиянием. Непроницаемые глаза султана оставались в тени, но взгляд был ощутимо тяжел. Девушка чувствовала, как этот взгляд скользит по ней, и пламя гнева расходилось по ее жилам.

– Не так все должно было случиться между нами, Валентина! Но приди ко мне по своей воле, – голос таил теплоту, которой так жаждало сердце.

– Я уже сказала Саладину, что радости тебе от близости со мной не будет! – решительно заявила девушка.

От нее веяло холодом, поразившим сарацина до глубины души.

– С нашим предводителем ты пошла охотно! – напомнил он.

– А теперь я с тобой лишь потому, что так повелел Саладин!

Паксон шагнул к ней.

– Ты всегда повинуешься приказаниям? Но которому же из двоих повелителей ты выкажешь большую преданность, леди Валентина Наваррская?

Он заметил, как высоко вздымается грудь девушки под тонким шелком платья, и представил, сколь легко разорвалась бы в его руках непрочная ткань.

– Если у тебя нет желания на виду у всех воинов Саладина возвращаться в лагерь в одежде, изорванной в клочья, советую самой снять наряд.

Валентина знала: Паксон говорит серьезно. Здесь, наедине с ним, оторванная от всего мира, она будет принадлежать ему, как он того пожелает, и не позовет никого на помощь, потому что Малик эн-Наср высказал свое одобрение.

Глядя на Паксона неподвижным взором, девушка стала молча снимать свое платье и, оказавшись нагой, не сделала ни одного движения, чтобы прикрыться. Султан упивался ее красотой и пьянел от мягких изгибов тела. Ни одну женщину не желал он так сильно.

Насмешка мелькала во взгляде Валентины, она манила медлительной и чувственной улыбкой, полные, сочные губы приоткрылись, блеснули белые зубы. Паксон не отводил от нее глаз, сбрасывая свою одежду.

Крепкие мужские руки обвились вокруг девичьего стана, показавшегося султану горячим при соприкосновении. Сарацин крепко прижал к себе красавицу-христианку и медленно склонился к ее лицу.

Валентина поворачивала голову то в одну сторону, то в другую, отдаляя тот момент, когда их губы сольются в поцелуе. Паксон погрузил пальцы в ее волосы и, захватив тяжелые пряди, не позволил отвернуться вновь. Он прильнул к ее устам, и губы девушки показались ему ледяными – такими же бескровными, какими стали ее пальцы, когда Саладин соединил их руки.

И все же у него сохранилась жажда обладания этой женщиной. Не отрывая губ от ее рта, он стал подталкивать Валентину к плащу, расстеленному на траве. Девушка отвернула лицо, едва не задохнувшись от возмущения.

– Между любовным совокуплением и утехами обольщения есть разница! – выдохнула она, и звук ее голоса подстегнул страсть мужчины.

– Но разница эта небольшая! – задыхаясь, проговорил Паксон, принуждая Валентину опуститься на плащ.

Она почувствовала спиной землю.

Он целовал ее губы, придавив своим стройным и мускулистым телом. Девушка не могла даже шелохнуться. Сопротивление было бы бесполезно, все силы Валентины поглотило беспросветное отчаяние.

Султан ласкал ее груди, его губы оторвались от губ пленницы, только лишь для того, чтобы изведать нежность шеи, сопровождая теплые касания рта легкими прикосновениями пальцев.

Девушка оставила попытки высвободиться, понимая, что силы их слишком не равны. Она лежала тихо, неподвижно, безучастно. Паксон поцеловал ей мочку уха и прошептал на своем языке нежные слова, его руки продолжали ласкать ее тело, щекоча и возбуждая, пока дыхание Валентины не стало прерывистым и плоть не подалась навстречу ласке, подобно лепесткам цветка.

Пытливые пальцы сарацина безмолвно говорили, как он ее обожает, жаждущие губы боготворили красоту, блуждая по гладкой коже, голова скользила все ниже по упругому животу – к шелковистым бедрам.

Паксон чувствовал, как начинает гореть огнем тело девушки. Окутавший ее лед оказался тонким, под ним билось пылкое сердце. Султан раздвинул коленом ей бедра, и Валентина подалась вперед, изогнув спину, чтобы принять его. Необыкновенно сладостные губы обжигали пылом страсти, сливаясь в поцелуе с его жадным ртом. Он проник в лоно, и сердце мужчины бешено забилось в груди, подчиняясь порывам страсти.

Валентина остро ощущала движения, требующие отклика, и она, обнимая крепче мускулистую спину, откликалась, давая волю своей чувственности. Девушка увлекала Паксона за собой, гулкие удары двух сердец сливались воедино. Она слышала голос, обещавший сделать ее своей, и отвечала, что это будет нелегко, но слова ничего не значили, властвовали ощущения и тяга плоти к неземному блаженству, верх одерживало стремление к полному слиянию тел.

…голос Розалан… «твоя душа… суть… тайная сердцевина… никто не может завладеть ею… только если ты не отдашь сама…» и ее собственный голос… «это будет нелегко… нелегко… нелегко…»

Руки Валентины упали на плащ, тело стало безвольным, но, только удовлетворив свою страсть, Паксон выказал гнев. Наклонившись так близко, что девушка почувствовала его дыхание на своей щеке, он хмуро посмотрел на нее рассерженным взглядом. Валентина бестрепетно встретилась с ним глазами, ответив равнодушным взором.

– Я не глупец, как ты думаешь! Так что поостерегись и не принимай меня за дурака! Твои губы жаждали моих поцелуев, и ты прижималась ко мне так крепко! Разве эти прекрасные руки не смыкались на моей спине, увлекая меня на божественную высоту? Кто противился кому, я или ты? Молчи, не отвечай! – сердито произнес он, откатываясь на край плаща. – Наверное, ты не понравилась Саладину, и сейчас он, без сомнения, смеется над тем, как ловко спихнул мне ледяную красавицу!

Валентине безумно захотелось вцепиться ногтями ему в лицо и разорвать его, и расцарапать. Паксон был прав: она откликалась на призыв и желала его больше, чем какого-либо другого мужчину на свете. Но ни ее отклик, ни наслаждение, которое она получала, не могли считаться достаточным ответом на страсть такого мужчины, как Паксон. Он требовал от нее того, что дать ему она была еще не готова. Мужчина возбуждал ее, но и пугал одновременно. В этом человеке чувствовалась жестокость. В первую очередь он был воином, затем – султаном Джакарда, и лишь потом – мужчиной, человеком.