Варламов
Шрифт:
С искренним увлечением выводил на сцену человека доброго и
душевного, милого и, пожалуй, слишком слезливого. Но хвалили
Варламова в роли Русакова все, без конца и единогласно. За
проникновенность чувств и неподдельную трогательность. А мо¬
жет быть, и самому Варламову, и критикам, и зрителям, и авто¬
рам театральных воспоминаний казалась эта роль такой примет¬
ной потому, что рядом с Русаковым вставал другой варламов-
ский купец.
Тит Титыч Брусков.
Этот — крепкий, кряжистый, ражий мужчина. С буйной и кур¬
чавой бородой и такими же волосами с медной рыжинкой, со злы¬
ми, сверкающими глазами. Жестами широкими, размашистыми,
чуть что — замордует, зашибет! Крикун и ругатель с круто про¬
соленной речью. Швырялся словами, что булыжниками. Одет,
как другие купцы, в поддевку, но под ней — густо малинового
цвета разбойничий жилет...
Нет, лихое слово про разбойничий жилет вырвалось не вдруг.
Было в этом Тит Титыче что-то ни дать ни взять от того недо¬
брой памяти ямщика, о котором в народной песне поется: как
зарезал на большой дороге богатых седоков, обобрал их дочиста,
зарыл мертвые тела в степи глухой, а сам в именитые купцы
вышел...
Вот каков был варламовский Тит Титыч Брусков по виду и
по духу — буян, озорник, убивец, человек необузданных страс¬
тей, в исступлении не знающий управы над собой.
Играл эту роль в обеих пьесах Островского, в которых дейст¬
вует Тит Титыч, — «В чужом пиру похмелье» и «Тяжелые дни».
Один и тот же характер, того же пошиба, те же замашки, гун¬
досый, с хрипотцой голос. Что ж о нем рассказывать?
— Никто, батюшка Тит Титыч, не смеет вас обидеть. Вы
сами всякого обидите!
Весь он тут!
«Еще только в предвкушении выхода артиста на сцену дума¬
лось: а какой он себе устроит грим?.. Но вот Варламов появился.
Впечатление получалось неожиданное, — пишет Э. Старк. — Сво¬
ей картинностью, своей какой-то причудливой монументальностью
давал без всяких слов яркое представление о той среде, откуда
вышло это настоящее чудище лесное.
Завел свои речи, истинно самодурственные речи, — какая гам¬
ма оттенков, какое разнообразие интонаций, из которых каждая
ярким светом озаряет потемки души Брускова, совершеннейшего
из всех самодуров Островского, махрового, можно сказать, само¬
дура... И какие переходы, какой юмор! Последний был так бле¬
стящ, что зрительный зал не смеялся, а буквально грохотал от
хохота, охватывающего всю публику как-то вдруг.
...В жесте и тоне бесподобно подчеркивал это очеловечение
существа, созданного по образу и подобию божьему и ставшего
нелепым только потому, что нелеп был весь уклад жизни, в ус¬
ловиях которой такие существа рождались и формировались.
Варламов — Брусков казался настоящим праздником сцени¬
ческого искусства, какой-то трубной хвалой великому лицедей¬
ству! Это была не игра, но вдохновенное творчество тут же, на
глазах восторженных зрителей!»
Должно быть, все это — совершенная правда, судя даже по
тому, что во всех статьях и воспоминаниях современников, как
только заходит речь о варламовском Тит Титыче, начинаются
одни восклицания и восторги. И нет разбора роли, описания того,
как играл ее актер. Но также неукоснительно — переход к Дру¬
гому купеческому образу, к Павлину Павлинычу Куросленову.
Перемена, действительно, разительная.
Если Брусков порывисто подвижен, безудержно расточителен
в жестах,— Курослепов тяжел на подъем, каменно неподвижен,
весь охвачен неодолимой сонной одурью. Давно нечесанная
патлатая борода, на голове — не волосы, а свалявшаяся шерсть,
войлок. Глаза подернуты сонным туманом, пленкой: Курослепов!
Не зря так прозван.
Бездельные вялые руки с пухлыми пальцами висят плетьми.
Толстые ноги едва носят грузное тело непомерно ожиревшего
ленивца. Ходит мелкими шажками и как можно меньше. Больше
сидит. И то вечно клонит его на боковую. Как сядет, если даже
на садовую скамейку, сразу примерится — нельзя ли прилечь?..
И одет во все затрапезное: поношенные, растоптанные сапоги,
мятые широченные штаны, измусоленный, засаленный жилет,
а под ним длинная (до колен!) холщовая рубаха навыпуск. А ку¬
пец-то зело богат.
Выходил из дому и тут же, тяжело кряхтя, опускался на
крыльцо. Вперял красные заспанные глаза в зрительный зал
и начинал:
— И чего это небо валится? Так и валится, так и валится.
Или это мне во сне, что ли? Вот угадай поди, что такое теперь
на свете, утро или вечер?
И зевал, широко разверзя пасть и протяжно воя. Зевал так,
что у зрителей сводило скулы. Начинал рассказывать свой дур¬
ной сон про то, как много дров навезли в аду, чтобы грешников
поджаривать. Тут раздавался бой часов. И Варламов принимался
считать:
— Раз, два три, четыре...