Варя
Шрифт:
Внезапно за ближними деревьями щелкнул винтовочный выстрел. Я повернул лошадь и двинулся напрямик в направлении звука, с трудом продираясь сквозь густой осинник.
Стволы стали реже, впереди заблестел свет, и я выскочил на небольшую лесную полянку.
Через полянку шел Кравец. Левая рука его была прострелена чуть пониже плеча, правой ладонью он зажимал рану, кровь текла между пальцами и стекала вниз по рукаву. За ним шагал Наседкин, блестя очками и направив штык винтовки ему в спину. Рядом с Наседкиным шла Варя с револьвером в руке. Слезы бежали по ее лицу. Она не вытирала их, они прочертили на ее щеках две дорожки и скапливались на подбородке.
— Иди, иди! — кричала она Кравецу. — Не оглядывайся! Иди!
Увидев меня, она сказала:
— Он вышел из-за елки и просил, чтобы я дала ему уйти. Он говорил: «Пойдем со мной, мы никогда с тобой не расстанемся, ведь ты хотела никогда не расставаться…»
Она рассказывала ровным голосом и даже как-то безразлично, и только все новые и новые слезы катились из глаз и бежали по щекам и подбородку.
— Гляжу, она целится в него, — объяснял мне Наседкин. — А он говорит, говорит и подходит, и я вижу, что он хочет отнять у нее револьвер. Он боялся, что она выстрелит, а я чувствовал, что она не выстрелит, и тогда он убьет ее. И я выстрелил сам.
На полянке между тем появился уже и Воскобойников. Со всех сторон из лесу выбегали бойцы нашего взвода. Они окружили Кравеца плотным кольцом. Он молчал, угрюмо озираясь.
Потом, по приказанию Воскобойникова, несколько бойцов повели его в штаб батальона. Когда его уводили, Варя повернулась к нему спиной. Однако слезы все текли и текли. Мы, оставшиеся, молча на нее смотрели.
— Не смейте жалеть меня! — сказала она.
Обернулась ко мне и прибавила:
— Как ты смеешь меня жалеть!
Но слез она остановить не могла. Она плакала — о нем ли, о своей ли страшной ошибке, не знаю. Она плакала, не стыдясь, ей нечего было стыдиться: тот Лева Кравец, которого она любила, вымышленный, созданный ее воображением, действительно был героем, борцом за правду, потому что она украсила его всем богатством своего собственного сердца… Слезы все бежали, и ветер сушил их у нее на щеках, и они набегали снова… Ее обманули. Разве она виновата, что ее обманули? Она была очень молода и верила, что настоящему человеку свойственно быть отважным, прямым, честным, справедливым, и в этом, главном, она не обманулась. И революция была еще молода, и весь мир вокруг был еще очень молод, вся жизнь ее лежала впереди. Ее ожидало еще столько борьбы, труда, радости, боли, побед, любви — всего-всего.
1957 г.