Ведьма
Шрифт:
Альфред-Магнус стоял на нижней степени и смотрел растерянно, как потерявшийся ребенок. По выражению его лица можно было предположить, что он извинится в самых учтивых фразах, если обознался, а потом сядет тут же на ступенях театра и заплачет…
— Маргарета, ведь это же вы?
— Господи… — прошептала Маргарита по-русски, перевела дыхание и перешла на английский. — Что вы здесь делаете? Ой, какой глупый вопрос! Отпуск?
— Нет, — он все еще не решался улыбнуться. — Гастроли.
— С ума можно сойти.
— Да.
— А синьор Градзини?
— Он тоже здесь. Но со мной заключили контракт и пригласили в эту поездку.
— Я поздравляю вас.
— Спасибо. А вы?
— А мы туристы. Знакомтесь; — спохватилась. — моя дочь Александра, она говорит по-английски.
Санька, притихшая, как мышь под метлой, вертела головой и круглыми глазами разглядывала свою растерянную до невозможности мать и не менее растерянного иностранца с рекламного плаката нового фильма, где сверкание доспехов и клинков соперничает с блеском глаз… Теперь, когда ее представили официально, как делают на этих церемонных приемах, она решила не медлить, продемонстрировать свои познания в английском, а заодно и расставить все точки над «и», а то этот иностранец того и гляди в обморок упадет, так что надо ему объяснить, что никаких препятствий для продолжения знакомства нет, только как бы так деликатно сказать, что ее мама — свободная женщина, чтобы та не устроила нахлобучку…
— Александра, — и протянула руку таким церемонным образом, что взрослые растерялись. — Я ее единственная дочь, у нее больше никого нет, только родители.
— Саня!.. — услышала она над головой, а иностранец от этого заявления растерялся еще сильнее, хотя протянутую руку пожал и представился:
— Магнус…
— Могу я спросить? — продолжила Санька, пользуясь тем, что мать молчит, и откровенно наслаждаясь растерянностью обоих. — Вы кто?
— Это, — поспешила вмешаться Маргарита, пока единственная дочь не начала пересказывать ее биографию и перечислять родственников. — Это артист Ла-Скала, оперного театра, который сейчас здесь на гастролях.
— Правда? Вы поете? Класс. Мы очень любим оперу…
Маргарита с трудом сдержалась, чтобы не отвесить дочери хоть символического подзатыльника:
— Мы тут любопытствуем, можно ли пробраться на сегодняшний спектакль.
— И что вам сказали? — он переводил глаза с Маргариты на Саньку и обратно.
— Пока ничего, мы еще ничего ни у кого не спросили.
— В таком случае, позвольте мне пригласить вас… обеих… на спектакль и… на ужин.
— Ура! — сказала Санька. — Только нам надо переодеться. Мы успеем? Когда начало? А что будет на ужин?
Маргарита не выдержала и положила дочери руку на макушку, надеясь таким образом привести ее в чувство. Не было ни малейшего предлога для отказа, и она пролепетала:
— Я даже не знаю… А билеты?
— Не волнуйтесь. Вас встретят у входа и проводят. Извините, я должен идти, уже пора.
— Так это вы сегодня выступаете?! — Саньки присела под давлением материнской руки на макушку, но угомониться не спешила. — Вот, я всем расскажу, с кем я познакомилась, Катька Петухова от зависти прыщами покроется! А вы знамениты?
— Не очень…
— Не важно, она даже кто такой Паваротти не знает…
— Саня, замолчи, я тебя умоляю, в чем дело?!
— У вас очаровательная дочь, — швед наконец сумел улыбнуться. — Только я прошу вас, Маргарета… — и его глаза опять заметались: — не исчезайте…
— Мы приедем через час…
В такси она начала высказывать дочери не только свое возмущение ее болтовней, но и удивление: с какой стати она так разговорилась с незнакомым человеком?!
Та с готовностью надулась:
— Какой же он незнакомый, если ты сама нас представила?
— Я познакомилась с ним случайно и это длилось пятнадцать минут, я его не знаю и не увидела бы его сейчас и не узнала бы, если бы он сам не подошел…
— Вот и хорошо, что сам подошел, а ты скоро на стены налетать станешь, ходишь, как лунатик.
— Замолчи или я оставлю тебя в отеле.
— А сама?
— И сама останусь.
— Ладно, я замолчу. Но разве ты не видишь, что ты ему нравишься? А что, он классный. Забавный такой… А что обычно едят в Париже на ужин? Мы пойдем в забегаловку или в пижонский кабак?
— Ты не пойдешь никуда! Ты будешь есть пиццу из картонной коробки!
— Это не здоровая пища. Еще скажи, что кока-колой запивать…
— Саня, неужели ты не видишь, что я нервничаю?! Ты можешь немного помолчать и дать мне собраться с мыслями?!
— Могу, — великодушно согласилась дочь. — Только скажи мне одну вещь: правда я хорошо говорила по-английски?
— Да, — вздохнула Маргарита. — Главное, много…
— Да вы, взрослые, только считаете себя самостоятельными, а на самом деле, как дети…
— Саня!!
— Молчу.
В номере отеля переоделись за три минуты. Принять душь времени не было, нанести вечерний макияж — тоже. Санька тараторила, что старших надо слушаться — вот, например, бабушку: говорила та брать платья, а они не хотели, а теперь вот как они пошли бы в оперу, если не положила бы она платья тайком… Потом она стала засовывать матери в маленькую сумочку фотоаппарат. Маргарита давила в себе желание треснуть этим фотоаппаратом дочь по бестолковой голове:
— Кошелек же не помещается!
— Зачем нам кошелек, если сегодня все на халяву?!
— Бесплатный сыр только в мышеловке, запомни это! Ладно, поехали. Черт, страховка!
— Зачем?!
— Затем, что сейчас у меня будет инфаркт…
— Фотографий же не останется!!
— Может, у него есть…
— Вся надежда…
«Куда мы премся?! — стонала про себя Маргарита. — Кто нас встретит? Куда идти, к кому обращаться? Мы от господина такого-то… Я даже фамилии его не помню… Ну, можно на афише прочитать… И кто мне поверит? О Господи, я чокнусь… Зачем?! И что потом?!»