Чтение онлайн

«Все-таки хорошо, что Санька здесь, — вздыхала Маргарита перед дверью гримерной. — Она нейтрализует этот напряг и превращает его в непринужденную болтовню. Не говоря уже о том, что ее присутствие сведет к нулю возможность остаться наедине, что и к лучшему, иначе кранты…»

— Не вздумай брякнуть, что я пишу романы, — прошипела она дочери.

— Почему это?

— Нет, я сказала! Я — офисный работник, и все.

— Ну да, офисный работник разъезжает по парижам!..

— Иностранцы этого не понимают, и нечего лезть в дебри…

— А я уж собралась тобой похвастаться… Ну почему?…

— Нет! А то пришибу…

— Ма!..

Дверь в гримерную открылась, как врата в другой мир. Аристократ по-аристократически незаметно исчез после первых приветствий. Когда общими усилиями стирали с лица Магнуса грим, напряжение исчезло неожиданно и окончательно… Санька с наслаждением демонстрировала свой богатый словарный запас английского языка и неизвестно откуда возникший повышенный интерес к театру вообще и к опере в частности.

— Я хотела бы сфотографироваться за кулисами, и в пустом зале, если это возможно, — вздыхал ребенок, строя ангельские глазки. — Но у нас нет с собой фотоаппарата.

— Это возможно, — ответил ей швед. — У меня есть камера.

— Цифровая?

— Да.

— Ура!

Маргарита молчала. Швед понравился ее дочери, такого оборота событий она не ожидала. Кроме того, Санька делала все возможное, чтобы обратить его внимание не столько на себя, сколько на свою мать: это она обучила ее английскому языку, хотя она, Санька, лентяйка и вредница, учить его не хотела, а вот и пригодилось… Маргарита решила, что надо бы приостановить словесный поток чада, пока оно не наболтало лишнего Почему она не хотела посвящать шведа в свои литературные и финансовые успехи, она объяснить не могла, но оставалась абсолютна уверена, что поступает правильно.

Сфотографировались везде, где могли: на сцене, на фоне занавеса, на фоне погасшей люстры в глубине кадра, на ступенях, по одному и все вместе, потом немного поспорили, ехать ли гулять на Елисейские поля или на Монмартр. Остановили выбор на Монмартре, поскольку там еще все открыто, место богемное и, если повезет, можно будет встретить какую-нибудь знаменитость.

Маргарита бывала в Европе и раньше, но теперь все было по-другому. Во-первых, раньше были командировки в промышленные центры, когда двенадцатичасовой рабочий день не оставлял ни сил, ни времени на ночные прогулки по старым кварталам. Иногда командировки продлевались суматошными поездками к потенциальным женихам, которые всячески избегали гулять поздними вечерами по ярко освещенным улицам коммерческих центров или средневековых кварталов, ни разу так и не объяснив причин. Отказ от дневных прогулок аргументировался работой, а бродить одной ей было неинтересно. Во-вторых, никогда прежде она не бывала во Франции и тем более не попадала одновременно в Париж, в оперу и в общество импозантного и смущенного кавалера, готового пригласить ее бесплатно в эту самую оперу, а потом вести на Елисейские поля, в Мулен Руж, на Монмартр, в любой ресторан, одно название которого дышало несколькими сотнями евро, и уж тем более никогда прежде не чувствовала она себя столь увереной в собственной внешности и интеллекте и в том, что ОНА нравится ЕМУ. Впрочем, эта мысль, самая главная, как раз и пугала ее больше всего. Швед казался не только идеальной, но и до смешного легкой мишенью для выпускания в него полной обоймы стрел Амура. Его готовность подставить грудь под эти стрелы написана была четкими крупными буквами на чистом светлом лбу, он просто сдавался в плен, подняв обе руки над головой… и это было именно то, что пугало. Она привыкла долго и больно завоевывать мужчину, доказывать ему, какая она хорошая и умная, какой она была бы ему прекрасной женой, чтобы потом еще дольше и больнее отходить от чудовищного разочарования. Неясную тоску, что терзала последние месяцы, Маргарита не принимала во внимание по этой же самой причине: что возникла не сейчас, а задолго да знакомства. Смущали два момента: первый — швед был очевиднейшим образом моложе, и она комплексовала, и второй — неизвестно было, женат он или нет. Хотя эти инфантильные европейцы, рассуждала она, имеют обыкновение вступать в брак, вплотную подойдя к сорока годом или хотя бы оставив тридцатилетие далеко позади, но мало ли… В таком случае следовало отшить мальчика сразу и решительно, мимолетных авантюр хватит уж на всю оставшуюся жизнь… Его некоторая испуганность выдавала человека не особенно искушенного по части побед на противоположным полом, но именно в данный момент настроенного решительно и убежденного, что встретил женщину своей жизни и остановить его можно только пулей — подобный образ всегда так мило и трогательно выглядит в кино и вызывает желание спросить у сценариста, сталкивался ли он сам в жизни с подобными случаями, где именно, и кто это чудо?!.. С другой стороны, актер он неплохой и сумеет без усилий сыграть нужную ему роль, но это только в том случае, если он знает сам, как ее играть или ему кто-то рассказал в подробностях. Впрочем, есть безошибочный способ узнать, состоит мужчина в браке, состоял ли довольно продолжительное время или он просто большой «ходок». Но это, когда дойдет до кульминации отношений и опять же, если он не является хорошим актером…

Маргарита чувствовала, что одной половиной мозга она кое-как воспринимает его речь и вопросы, обдумывает свои ответы и следит за словесным потоком дочери, а другой половиной пытается найти отгадки на загадки, которые сама же себе и назадавала. Ночной Париж, Монмартр с белыми куполами Сакре-Кёр на вершине, маленькие кафе на нетуристических узких улочках проплывали, как пейзажи за окном скорого поезда, сливаясь в одну полосу и не давая как следует их разглядеть. Она тряхнула головой и спросила первое, что пришло в голову:

— Вы бывали раньше в Париже?

— Да, — ответил он с готовностью и с какой-то даже радостью. — Я провел здесь две недели.

— Давно?..

— Да, зимой. На рождественских каникулах. Я тогда уже прожил в Италии больше года. Было очень красиво. И совсем не холодно. Французы не умеют переносить холод. И защищаться от него тоже не умеют. Итальянцы, мне кажется, тоже.

— Точно! — засмеялась Маргарита. — Они наденут три свитера, перчатки, замотаются в шарф до глаз, но не сообразят надеть утепленную обувь на толстой подошве и шапку на голову. Значит, вы никогда не пели в Швеции?

— Нет. Не повезло.

Они остановились на пролете лестницы, разглядывая панораму ночного города-мифа, залитого разноцветным электрическим светом и узнавая места, хорошо знакомые по фотографиям в журналах и документальным фильмам. Санька молчала.

— И поэтому решили уехать в Италию?

— Не только. Но… В известной степени, да.

Голоса понижались, пока не перешли на шепот. «Не так все просто, — подумала Маргарита. — Не просто так ты уехал…»

— Позвольте мне угадать, — и она впервые за все время разговора посмотрела ему в глаза. — Не в том дело, что вы приехали в Италию, надеясь на творческий успех. А в том, что вы хотели уехать из Швеции. Я права?

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, словно играли в переглядки, потом он отвел взгляд, сразу сделавшийся отрешенным, и Маргарита чертыхнулась про себя: «На фиг было надо лезть в душу?! У человека неприятности, зачем бередить?!..»

— Извините, — торопливо пролепетала и чуть было не взяла его за руку, но не решилась. — Замнем…

— Нет, ничего страшного, — встряхнулся он и вернулся из воспоминаний. Если бы он начал улыбаться и делать вид, что ничего не случилось, это показалось бы Маргарите неискренней бравадой. Но от него повеяло грустью. — Вы правы. Можно сказать, я бежал. От себя.

— Вам это удалось? Убежать от себя?

— Да… — он выплывал из своих неприятных воспоминаний, словно выходил из гипноза. — Теперь я уверен, что… То есть… От себя не убежишь, но… Скажем так: я оторвался от погони.

Он попытался улыбнуться. Становилось интересно. «Только не окажись размазней!..» — взмолилась Маргарита и тоже улыбнулась:

— Вы пишете стихи?

— Нет. Почему?..

— Мне показалось… В любом случае, — вздохнула она, глядя на огни, — Все ваши неудачи остались позади.

В ответ она получила удивленный взгляд и молчание, махнула рукой и рассмеялась:

— Не знаю, почему я так сказала! Наверное, мне хочется, чтобы так было!.. Давайте пойдем куда-нибудь дальше…

Где-то гуляли, в каких-то подвальчиках, где воздух густо пах ароматическими курениями и свечи оплывали в матовых синих плафонах на столах, пили кофе с пирожными, потом искали, где можно заказать зеленого чаю, потом опять кофе, потом что-то алкогольное, густое, терпкое и сладкое в широких бокалах с толстыми стенками, и что-то микроскопическое на ажурной бумажной салфетке, вид на Сену и Нотр-Дам, подсвеченный прожекторами, разговоры о Париже, Милане, Стокгольме, Опере и литературных образах, и ощущение себя в другом мире, на другой планете. Санька вела себя так тихо, что про нее временами даже забывали. Маргарита сначала вспоминала, потом гнала от себя все советы по охмурению мужчин, потом забыла про все на свете, чувствуя себя готовой но любое безумие, хоть на ныряние в Сену с парапета набережной или раскачивание на колоколах собора. Временами память выдавала разные мудрости вроде той, что надо заставить мужчину говорить, тогда ты станешь для него интересным собеседником и он сочтет тебя умной женщиной — если он будет говорить, а ты помалкивать, и что нет для человека музыки приятнее собственного голоса, и самый приятный звук — это звук твоего имени. Она называла его по второму имени, потому что первое он не любил, считал банальным, слишком длинным и неудобным для общения, и просил называть по второму имени, а потом вдруг сознался, что не может понять, то ли он отвык слышать свое имя, то ли никогда не привыкал, ей показалось это странно, но сразу же подумалось, что так много он говорит не потому, что болтун, а потому, что очень долго ни с кем не разговаривал о том, что приятно и интересно ему, а не собеседнику, и вообще долго с кем не говорил, или же так сложились обстоятельства, что не было никого рядом, готового выслушать, и ему надо выговориться, пусть даже в светской болтовне не о чем, о пустяках, тем более, что болтовня эта интересна и он ни на что не жалуется…