Чтение онлайн

Грейвз оттянул вниз нижнюю губу Мерсера и внимательно изучил цвет десен.

– А ночной сторож трогал что-нибудь? Может, что-то передвигал?

Судья с раздражением посмотрел на доктора.

– Боже мой, Грейвз! Парень совершал обычный ночной обход. Он сообщил о своих подозрениях констеблю, а тот, в свою очередь, послал за мной. И вот я здесь. А толку от меня, похоже, никакого.

Доктор Грейвз приподнял пальцем одно за другим веки покойного, разглядывая зрачки. При этом он безуспешно пытался пробудить у себя симпатию к умершему. Однако маркиз был мертв, и от этого факта нельзя было отмахнуться. Кивнув головой в сторону соседней комнаты, доктор спросил у судьи:

– Послушайте, Лайонз... что сейчас делает леди Мерсер? Лайонз бросил встревоженный взгляд в приоткрытую дверь гостиной и фыркнул.

– Насколько я вижу, внимательно слушает каждое слово лорда Делакорта. А этот мерзавец держит ее за руки.

– Тогда закройте дверь, чтобы я продолжил дальнейший осмотр тела, – прошептал доктор, проворно развязывая галстук на шее покойного. – Молитесь Богу, чтобы вы ошиблись, Лайонз, но, возможно, во всем этом что-то есть. У маркиза странный цвет лица, и мне это не нравится. Этот Мерсер и сам был сущим дьяволом, упокой Господь его душу. И, тем не менее, если дело не в его сердце, то нам следует установить истину.

– Можете быть уверены, что вскоре поползут слухи, – заверил судья, закрывая дверь в гостиную, где сидела леди Мерсер. – Даже если мы не обнаружим ничего подозрительного, какая-нибудь посудомойка или юный чистильщик обуви наверняка заявятся в редакцию «Тайме», чтобы предложить газетчикам грязную сплетню.

– Да, да, – пробормотал Грейвз, – людям нравится копаться в грязном белье, это их возбуждает.

– Понимаете, Грейвз, на людей мне наплевать. А вот министр внутренних дел меня очень беспокоит. Он с меня голову снимет, когда услышит, что в моем округе убили пэра, а мы до сих пор не выяснили, кто это сделал и даже каким образом. – Лайонз вернулся к доктору, остановившись на мгновение у туалетного столика маркиза, на котором царил беспорядок. – Черт побери, Мерсер отошел в мир иной, и я бы хотел знать причину его смерти прежде, чем эта новость появится во всех газетах.

– Я бы тоже этого хотел, Лайонз, – пробормотал доктор, почесывая лысеющую голову. – Очень хотел бы.

Не дождавшись ответа, Грейвз посмотрел на судью и увидел, что тот осторожно держит между пальцами пустой бокал вина.

Судья поднес бокал к глазам, разглядывая рубиновые капельки, затем нерешительно поднес бокал к носу и втянул воздух ноздрями.

– Ну что там? – буркнул доктор, любопытство которого взяло верх над раздражением.

Лайонз снова принюхался, затем прищурился, разглядывая бокал.

– Не знаю, черт побери, Грейвз, – нерешительно проговорил судья, и его пытливый взгляд встретился с глазами доктора. – Не знаю...

Весна в этом году была типичной для Лондона, а это просто означало, что она была дождливой и прохладной. Капитан Коул Амхерст поднял воротник тяжелой шинели и вышел из своей скромной холостяцкой квартиры на Ред-Лайон-стрит. Подумав о том, что погода может стать еще хуже, Амхерст оглядел оживленную улицу и решительно зашагал по лужам, не обращая внимания на брызги из-под колес телег и экипажей, проезжавших мимо. Воздух был полон обычных уличных запахов: влажной копоти, теплого лошадиного навоза и специфического запаха большого скопления давно не мытых, потных людей.

Тротуар понемногу сузился, и мимо Коула с трудом протиснулся мужчина в длинном темном пальто и промокшей шляпе. Коулу пришлось ловко перешагнуть через грязную сточную канаву на мостовую, где его едва не обрызгал наемный экипаж. Перескочив назад на тротуар, Коул решил окликнуть кеб, но затем передумал, поглубже надвинул шляпу на глаза и быстро зашагал по мощеному тротуару, не обращая внимания на боль в недавно сросшемся левом тазобедренном суставе.

Капитан решил, что длительная прогулка в Мейфэре пойдет ему только на пользу. Дождь не ослабевал, но до Маунт-стрит было менее двух миль, а оттуда рукой подать до высокого кирпичного особняка, в который его любезно пригласили. Амхерсту часто казалось, что последние двадцать лет его приглашали в этот дом именно из любезности, не считаясь ни с его желаниями, ни с его временем. Однако сейчас кое-что изменилось. Сейчас он шел туда из чувства семейного долга, а не из благоговейного страха.

– Добрый вечер, капитан, – встретил его в дверях молодой швейцар. – В такую погоду хороший хозяин и собаку не выпустит, не так ли, сэр?

– Добрый вечер, Финдли. – Капитан усмехнулся, протягивая молодому человеку промокшую шляпу и снимая шинель. – А что касается собаки, то будьте любезны, передайте дяде, что я к его услугам.

Письменный стол в кабинете лорда Джеймса Роуленда был необычайно широким. Казалось, его сверкающая поверхность уходит от большого живота его светлости прямо в бесконечность. Это удивительное явление особенно удивляло детей, заставляя их смотреть на многое в жизни совсем под другим углом.

Коул хорошо это помнил, поскольку добрую часть своей молодости провел у противоположного края этого стола, выслушивая нравоучения или мелкие поручения от дяди. Ему было трудно отказать Джеймсу. Коул понимал, что дядя вовсе не обязан заботиться об осиротевшем племяннике своей супруги и делает это только для того, чтобы ее не расстраивать.

Но Коул уже не был ребенком, он давно простился с детством, отбросив за ненадобностью большинство детских надежд и мечтаний. Давно уже не было на свете простодушного мальчика, который первые одиннадцать лет своей жизни провел в тихом доме приходского священника в графстве Кембридж. Давно канула в прошлое и ранняя юность, когда ему помогали тетя и дядя. Сейчас Коул с трудом вспоминал даже того студента, которым впоследствии стал юноша. Он считал, что есть лишь несколько воспоминаний, которые стоит хранить в памяти.

Сейчас, в свои тридцать четыре года, Коул был просто солдатом. Ему нравилась безыскусность военной службы, раз и навсегда определенный жизненный путь, на котором рядом с ним не было ни учителей, ни священников, ни дядей, которых следовало слушаться. Сейчас Коул подчинялся только старшему по званию и отвечал за солдат, судьба которых была ему вверена. Если в трудной воинской службе случались какие-то пробелы, то суровая действительность войны тут же выявляла их. Коул чувствовал, что его наивность сгорела в огне сражений, уступив место чему-то более основательному, возможно, прагматизму.

Однако война закончилась. И вот теперь, вернувшись в Англию, Коул откликался на довольно властные послания дядюшки только тогда, когда у него было время посещать дом на Маунт-стрит и желание потакать прихотям старика. По правде говоря, дядя его вовсе не был стариком, он просто предпочитал вести себя по-стариковски. Сколько ему сейчас лет? Пожалуй, пятьдесят пять... Трудно было с уверенностью судить о его возрасте, поскольку могучий, как старое дерево, организм Джеймса Роуленда давно закаменел – и это сделали ложно понимаемый им долг, невероятная надменность и чувство морального превосходства.