Верность
Шрифт:
— Да что ты? — удивленно посмотрел на него Межалацис. — Себрис говорит, что Лайзан лес купил. А цемент в тауренском кооперативе брал.
— Ерунда. Станет он покупать, когда можно даром взять. Знающие люди другое говорят. Председатель своих родственников пристраивает. Дома ставит им за наш счет. Ну, не умно, а?
— Да разве они в родстве? — удивился Межалацис.
— А как же! — ухмыльнулся Брикснис. — Сразу видать, что все свои. Разве он чужого пустил бы в свою комнату? У них свои дела, свои счеты, а мы глазеем, как телята, и ничего не видим.
— Гм… — Межалацис в недоумении покачал головой. На самом деле нехорошо получается. Но что поделаешь, испокон века заведено — каждому своя рубашка ближе к телу. Эх, люди, люди!
— Он так хозяйничает потому, что колхоз позволяет… — не унимался Брикснис. — Сел чужак этот нам на шею, обделывает свои делишки, живет себе за счет колхоза — еще и то, что осталось, разбазарит… вот увидишь! Тогда будем руками махать. А теперь никто и ухом не ведет. Эгон говорит…
Но Межалацису не пришлось услышать, что говорит Эгон: подошли Эмиль Себрис и Леон Зейзум. Бывший бригадир оборвал на полуслове и обратился уже к Леону:
— Ну, горожанин, как делишки?
— Не жалуюсь, — уклончиво ответил Леон.
— Конечно, конечно… чего жаловаться? — желчно захихикал Брикснис. — Ты малый бедовый. Побольше бы таких сознательных, мы бы одним прыжком в коммунизм вскочили. Как пробки из бутылки, ей-богу!
«У тебя всё бутылки на уме», — подумал про себя Межалацис, но вслух не сказал. Чего ради с соседом задираться?
Леон тоже ничего не сказал языкастому Брикснису, хотя и понял, что тот подтрунивает над ним. Он только пожал плечами. Вначале, когда кто-нибудь удивлялся, зачем он из города приперся, он чувствовал себя неловко. Надоело ему в Риге — и все. Теперь он уже свой тут, и пускай говорят что хотят.
Скоро приедет и Дзидра. У Леона в кармане ее письмо. Она писала, что отказалась от работы и Зане очень сердится на нее, но Дзидра поедет домой. Тогда их будет двое.
Лугом, обходя полные воды ямы, шел председатель, очевидно только что приехавший из Таурене.
Юрис подошел. Он был в темном дождевике, серая кепка на затылке.
— Ну, — сказал он, не здороваясь, — можем приступать. Все разрешения в кармане. Остается только деревья валить. И трансформатор наверняка будет.
— Тогда надо быка за рога брать, — угодливо отозвался Брикснис.
Межалацис ничего не сказал. Электричество — вещь хорошая, но это удовольствие влетит в копеечку и попотеть придется. А потеть у него никакого желания Нет. Зато молодые с большим интересом слушали председателя, когда он стал подробно рассказывать, как в Риге помогал ему доставать трансформатор через завод старый Тимм.
Когда Юрис уже был далеко, Брикснис покачал головой и с деланным сочувствием вздохнул:
— Эх! Вот беда на нашего председателя свалилась! Такой человек, а… что поделаешь — женщине рта не заткнешь, она своего добьется. Поговаривают, что в район пожаловалась. Не отвертеться ему, никуда не уйдет, заставят…
— Что заставят? — с недоумением спросил Леон.
— Откуда я знаю — или алименты эти, или… — Брикснис не сдержал улыбки. — Говорят, она требует, чтоб женился. А у нашего товарища Бейки тут другая. Что же он делать будет? Не может же человек разорваться и на двоих себя поделить. А у той еще мальчуган… Трудное положеньице, ничего не скажешь… — И Брикснис снова лицемерно вздохнул.
Понурив голову, Юрис брел без дороги домой. Надо переодеться и пойти помочь людям. Надо что-то делать. Он сжимал кулаки. Сегодня у него был разговор в райкоме, Марен сказал: «Ты, Бейка, не забывай, что у тебя партбилет в кармане. Аморальный образ жизни не совместим с…»
И напрасно Юрис старался объяснить все: тот и слушать не стал его. Он сказал, что Юрису придется отвечать за бытовое разложение.
Бытовое разложение… Юрис стиснул зубы. Все это было бы смешно, если бы события не приняли такой оборот. Эта женщина и ребенок! Ребенок? Это было невозможно, в это Юрис никак не мог поверить. В первую минуту он, правда, чуть было не поверил. Но, трезво подумав, понял, насколько все это неправдоподобно. Неужели такая женщина, как Илма Стурите, выпустила бы его тогда из рук? Если бы ребенок был от него, она обязательно разыскала бы Юриса, потребовала бы денег — в таких делах она была не из робких. Непонятно. Непонятно и противно. Вдруг его перед всеми выставили мелким подлецом, которому нет никакого дела до своего ребенка. Нет, нет! В Юрисе снова закипело негодование. С отвращением он вспоминал недавнюю встречу с Илмой Стурите. Она снова приезжала к Дижбаярам. У нее даже хватило нахальства прийти в «Скайстайни» и при людях устроить Юрису мелодраматическую сцену со слезами и нежными укорами. Даже фотографию ребенка она выложила на стол.
— Он очень похож на меня, — сказала Илма Стурите, — но в глазах у него и что-то от тебя, присмотрись повнимательней.
Но Юрис не хотел смотреть. Он чувствовал, что его втягивают в грязную историю, и насилу удержался, чтобы не выставить Илму за дверь.
Все вдруг как-то дико, бессмысленно перепуталось. Его словно закидали грязью. Юрис напряг все силы, чтобы справиться с этим, найти выход. Казалось, это было просто, но нет — перед ним стена, неожиданно возникшая ситуация, в которой он выглядит подлецом.
Не поверила бы в это Инга! Выслушала бы хоть, как все было, поняла бы, по крайней мере, что до нее Юрис не любил ни одной женщины!
Но Инга избегала его. Случившееся, видимо, так оскорбило ее, что она не хотела видеть Юриса. Юрис послал ей записку — просил встретиться, поговорить, она не пришла. Это огорчало больше всего. Никогда еще Юрис так не чувствовал, как близка и необходима ему Инга. Отношение к жизни, понимание вещей, мечты о будущем — все это у них общее. Инга фактически ведь его жена. Неужели можно так просто отвернуться от самого близкого человека? Оказывается — можно.
Полный горечи, подавленный и разбитый, Юрис тяжело брел по лугу, и в его следы набегала черная вода.
Вторая глава
В субботу, в которую состоялась премьера «Сладкой бутылки», стемнело рано, и вечер становился все неприютней. Бушевала настоящая осенняя буря, неуемно гнавшая над Силмалой плотно сбитые черные тучи. Не видно было почти ни щелки, через которую мог бы прокрасться хоть самый бледный отсвет солнца.