Чтение онлайн

– Ты, еще находясь в лагере, прислуживая фашистам, поняла, сколь опасно твое положение. Ведь вы работали на победу Германии, не так ли?

– Я работала ради того, чтобы дожить до победы моей родины!
– ответила Вика.

Мороз по коже пробегал. Она вдруг вспомнила, что Жака не впустили, и ей захотелось бежать к нему и просить защиты. "Дать бы тебе по морде!
– чуть было не сказала она, - Что ты знаешь?!"

– Ты, сука, родину продала! Ты им бомбы делала! А этими бомбами твою хату разбомбили, и отца твоего убили на фронте твоими бомбами!

Вику резануло по сердцу острым лезвием, таким после которого и разреза не заметно, а потом все рассыпаеться в дребезги, как у фокусника. Так и ее сердце разбилось тогда, омрачен был праздник.

– Я родину не предавала! А вы неправду говорите!

– Господа, - вмешался переводчик и обратился к Виктории весьма сочувственным тоном, - господин комиссар имеет сказать, что у него больше нет к вам вопросов. Вы можете быть свободны, но пожалуйста, являйтесь по первому же требованию. В любом случае, готовьтесь к отъезду. Три месяца пролетят быстро. Мы не сможем вас держать больше.

– Мы сможем, - недовольно бросил непредставившийся сотрудник советских органов.

... Дорога совсем не утомляла ее. Она оставила своих домочадцев в Бельгии, вернее ни Якоб, ни дети не поехали с ней. Ильина удивило это. Он, отыскавший ее станицу, ее дом, ожидал, что все дети Виктории захотят приехать на родину своей матери. Но нет, они, конечно, хотели ехать. Правда, о детях в первую поездку речь не стояла. Все таки страна Советов непредсказуемая страна, неизвестно, как встретит, как отпустит, да и не берут детей в разведку. Даже взрослых детей.

А Якоб собирался, он подготовил свои вещи и купил билет. Оформил паспорт, визу и приехал вместе с ней, с Викторией на вокзал.

Виктория поторапливала его с утра, а Жак только улыбался. Они встали у своего вагона и тут Жак, мудрый Жак сказал:

– Я не еду с тобой, родная.

Только тут она заметила, что в его руке только ее большая зеленая сумка.

– Где твои вещи?
– озадаченно спросила она, - Ты не едешь? Что значит, ты не едешь, ты не хочешь? Ты ревнуешь? К России?

– Ты хорошо знаешь, что это не так, просто ... как тебе объяснить, это - твое возвращение. Это твоя земля, по которой ты пойдешь и ты должна услышать каждый свой шаг по этой земле. Ты должна насладиться тем, что тебе вернут, одной тебе.

– Но ты можешь порадоваться со мной и за меня.

– Я рад, но я не стану вмешиваться в твой первый разговор со своей землей. Вкуси это счастье сполна. Я поеду следом, мы все приедем в другой раз.

Она не совсем поняла его поступок. Но теперь, глядя на пролетающую в окне природу среднерусской полосы, почувствовала, что он был прав: какое она сейчас испытывала упоение утренними полями и перелесками, туманным млеком, разлитым в низинах, необъятностью этой величавой природы, отдыхающей в первых лучах восходящего солнца.

Викторию свела с ума Москва. Такого огромного, суетного мегаполиса она еще не видела, хотя и побывала уже с выставками в Англии, Германии и Италии. Нет, это было нечто иное, нечто необъяснимо щемящее, понятное, воздействующее на генетическую память. Азаров водил ее в гости к странным людям, которые помимо богемной вели одновременно жизнь отшельников, подпольщиков и пророков одновременно. Это могло быть только в Москве, там на Чистых прудах, в невысоких старых кварталах. Вика понимала о чем они спорят и видела, что они беседуют обо всем на свете не потому, что теперь можно и не страшно, а как раз оттого, что страшно и что нельзя. И она все время оглядывалась на улицах, а в гостинице посматривала на телефон, про который все ее знакомые говорили, что его прослушивают.

Она себя-то стала ощущать большей патриоткой, чем тот сотрудник НКВД, который пришел в квартиру Смейтсов тогда в августе сорок пятого, накануне последнего дня - заканчивался срок ее пребывания в Бельгии.

Они не стали заходить в квартиру.

– Викторья, - крикнула Барбара, уходя на кухню, - тебя хотят видеть эти господа.

Вика за три месяца довольно много слов выучила по-фламандски, но пока не понимала связную речь. В дверях стояли трое: комиссар, переводчик и этот, в широких штанах.

– Виктория Сорина, - сказал полицейский, сверяясь с бумажкой, - вам надлежит в течение двадцати четырех часов покинуть Бельгию. Вы подлежите департации в Советский Союз. Этот господин из советского консульства любезно согласился вас сопроводить.

– Стойте, стойте, - из-за спины Вики воскликнул Жак, - Папа, не держи меня. Вы, насколько я помню, вызывали Викторию в муниципальный комиссариат полиции пятнадцатого июня? Вы дали три месяца? Так почему же вы приходите двенадцатого?

– Да потому что, молодой вы человек, что юридически - в месяце тридцать дней и получается - в июле и в августе по одному дню идут в зачет этих девяноста дней. Вот и считайте.

– Я считаю, господа, считаю, - Жак дергал плечо Вики, а другой пятерней взволнованно вонзался в свои волосы, - получается тринадцатое сентября. Три-над-ца-тое!

– Послушайте, молодой человек, - устало вымолвил переводчик, - вы сейчас начнете о чиновниках и о тех трудностях, которые вы преодолели, но поверте, таков закон и день или два ничего не решат.

– Передайте вашему начальнику, - ткнул пальцем Жак, - что закон в данном случае распространяется на всех. До свидания, господа. Вика, закрывай дверь.

– Постойте, послушайте...

– Приходите, когда истекут ваши девяносто дней - девяносто дней, которые отпущены в этой стране на счастье!

Пока Жак выкрикивал все это, несколько раз приоткрывались противоположная дверь на лестничной клетке, а человек в штатском настырно смотрел на Вику. В конце концов, он устало вздохнул и занес ногу над порогом, но переводчик придержал его.

– Нельзя, вы же видите, вас не впускают добровольно. Уже поздний вечер и уже нет наци.

Человек дернул челюстью и проговорил сквозь зубы: