Чтение онлайн

Она всматривалась в соседские калитки, старалась узнать свой дом не по номеру, а по одному взгляду на его низкую соломенную крышу, по протяженности его от калитки внутрь двора, по колодцу перед самым крыльцом, по сараюшке...

Кто-то ведром звякнул. Дом похожий; к сараюшке отвернувшись, стоит женщина, кормит из ведра молодого теленка, привязанного к деревцу.

– Мама.

Женщина не слышала ее. Ведро громыхало ручкой, теленок смачно сосал свою похлебку, да только отставила она то ведро, померещилось что-то. Руки о передник вытерла, поправила платок, голову склонила, тогда только обернулась, плечами учуяла чей-то взгляд.

– Василий! Вася! Иди, я не вижу! Кто-то там стоит, иди открой! Кто это?
– она, осторожно приглядываясь, выходила из цветущего палисадника на дорожку, как будто боялась подойти к калитке.

– Мама.

– Что там, Лиза? На крыльцо в белой майке и спортивных брюках вышел совсем седой, усатый отец, потянулся, - Ты теленку дала? Кто это к нам приехал?

Тут только он заметил стоящую за кустами и забором женщину. В шляпке. На платье короткий персиковый пиждак. Пошел открывать калитку. Подошел ближе, подошел к самой калитке, ухватился за ее металлические прутья, да и не смог дальше пошевелиться. Виктория взялась тихонько за соседние прутья, наклонилась к рукам отца, прижалась к ним лицом.

В глубине сада раздался истошный крик и Елизавета Степановна бросилась навстречу дочери.

Спустя десять дней Виктория Васильевна Сорина уезжала из родной кубанской станицы в родной бельгийский Антверпен. Председатель колхоза выделил ей машину и взялся сопровождать Сориных на собственном мотоцикле.

Возле калитки поджидал выхода дочери Сориных местный народ, детишки, бабы, мужики, кто не ушел в поле и в коровники.

Виктория Васильевна сидела на ступеньках отстроенного отцом дома, впитывала в глаза этот пейзаж, эти лица ребят и баб висящих на заборе, поджидала, когда неугомонная матушка сложит гостинец для внуков. Отбиваться было бесполезно.

Отец сидел рядом, на скамейке под навесом. Курил.

– Тяжко будет, приезжай. Че ты там одна-то среди иностранцев...

– Папа-папа, какие же они иностранцы - дети мои, муж мой.

– Да, видать, не привыкнуть мне, - отец горевал о скорой разлуке, виду не показывал, - гляди, Ванька отпросился с элеватора. Бегут всей оравой.

В калитку влетели Ванечка и его жена Галина. Дети их пристроились за забором.

– Успели, вот и хорошо.

Виктория уже узнавала многих в лицо: застолье по случаю возвращения соринской дочери праздновали всей станицей два дня. После объятий и слез, слез и объятий, Викторию с дороги покормили завтраком, это святое. После мать постелила в комнате, позвала дочь, уложила поспать часок - другой. А сама все ходила следом, целовала в плечо, в спину родную дочь. Выше-то уже не дотягивалась, стала вниз расти Елизавета Степановна. Да и отца к земле гнуло, хоть и выправку казацкую трудно изломать даже старости.

Виктория не смогла уснуть, прислушивалась к звукам деревенской дворовой работы, хлопанию калитки и шептанию под самым окном. Вскоре все смолкло. Мать ушла в огород, отец побежал к сыну, потом в магазин, потом к начальству.

Виктория лежала на неразобранном диванчике, глядела сквозь вязанную занавеску на небо, на деревца, на прыгающие в ветрянных порывах ветки. Все было не так. Это уже не был дом ее детства, и непреодлимая тоска переплеталась с радостью возвращения, тоска оттого, что чуда не происходило - возвращение в детство невозможно, и этого не надо было ожидать от поездки. Виктория увидела, что мама уже - не та мама, какая была в сорок втором, мама стара, бабушка совсем, раздобрела, кожа закалилась на ветру и солнце, а глаза - наоборот - выгорели. Но все та же робость перед дочерью, все так же опускает взгляд, боясь выдать любопытство и одобрение. Отец простой, веселый, но и он старик. Родные ее люди, любимые ее родители состарились без нее, что-то вроде скачка произошло: только что были молоды, а теперь совсем другое.

Ей хотелось узнать, почему ее отпустили спать, неужто не интересно им посадить дочку напротив, забросать вопросами. А тут отпустили в сон. Может, в неловкое положение она их поставила внезапностью поведения.

Виктория скоро встала. Поискала коровьего молока - нашла крынки на подоконнике. У матери на улице уже поднялись варенники, она принесла скромное угощение, поставила на стол и снова припала к дочери.

– Ой и не верится. Ты ли это?

Потом мать спашивала по-женски жеманно, изменилась ли она, постарела ли. Потом Виктория спохватилась, достала фото мужа и детей. Елизавета Степановна одела очки и стала причитать, находя в личиках детей сходство с чертами предков своих, братьев, дядьев, соседей и членов правления совхоза. Достала свой альбом и стала хвалиться детками Ванечки, своего старшего сына.

Обедать ходили к брату, Ваня оказался рослым, плечистым и совсем взрослым, таким Виктория не могла и представить его.

– Стриженый, - только и произнесла она, когда открыла дверь его дома.

– А ты изменилась, ты совсем не такая. Увидел бы на улице не узнал.

– Может быть, буду богатой, - улыбнулась Виктория, - Ну, знакомь.

– Моя, - представил Иван несколько робея перед иностранной сестрой, добавил - Жена. Видишь, живем теперь в доме бабы Матрены. Нам его так отдали, как молодой семье и победителям соцсоревнования. Галина моя доярка. Вечером народ придет. Мы твои письма всей улицей читали, всей улицей!

– Ну! Не надо было!
– смутилась Виктория.

Брат ей казался сейчас - незнакомым человеком, и она боялась, что не будет больше того контакта, который всегда помогал им понимать друг друга с полуслова. Он словно приглядывался к ней, примеривался, как к чужой. То же самое происходило и с родителями - как никак двадцать восемь лет не виделись.

Когда спала жара лютого бабьего лета, народ, забежав в свои дома для порядку, стал собираться у дома Ивана Сорина. Сразу за околицей так и лысел пустырь, не освоенный еще никем с тех пор, когда раскулачили деда и бабушку Виктории.

Столы были накрыты усилиями Елизаветы Степановны, делающей свою работу степенно, размеренно, и молодой суетливой Галины, а Виктория, переодевшаяся в сарафан, помогала им.

Никаких вопросов ей не задавали. Мать только посматривала украдкой, не узнавая дочь, свою маленькую Вику, увезенную из Ходжока фашистами рыть окопы в Ростов, на пару недель, а как оказалось, на целую вечность.

Прибывающие женщины принимались расставлять свои закуски и бутыли, тоже косились на Викторию, медленно, с пониманием кивая ей:

– Здрась-сь-сте...

Почти одновременно с первым сгущением пространства, когда солнце ушло за дом, прозвучал сигнал к усаживанию за столы, Василий Никанорович стучал ложкой о стакан. Группы девушек, парней, женщин с детишками и старухами расселись по обе стороны стола, Викторию отправили к отцу - в голову.

– Вот доченька. Значит, оно как, - начал отец, - мужиков-то, конечно, оно маловато у нас. Видишь. Война повыкосила мужиков. А для тебя бы нашли, ка бы вернулась ты с той проклятой войны.