Вирус бессмертия
Шрифт:
– Не может, – с ледяным спокойствием ответила Шульгина. – Меня все равно расстреляют. Это не первое дело врачей и, скорее всего, не последнее. И я не дура. Дадите мне папиросу?
– Ты что, с ума сошла, сучка? – Козакевич пружиной взвился из-за стола, подскочил к арестованной и с размаху влепил ей оглушительную затрещину.
Женщина молча рухнула на пол.
– Убьешь! – остановил следователя Дроздов. – Погоди! Ты даже представить себе не можешь, насколько важна для меня информация, которую она может дать.
– Сука! – рявкнул хозяин кабинета, с трудом успокаиваясь. – Папиросу ей подавай…
Дроздов помог Шульгиной подняться и вновь сесть на стул. Она помотала головой, безрезультатно пытаясь сдержать слезы.
– Я вам никого не сдам, – давясь всхлипами, твердила она. – Ни о ком ничего не скажу. Если что-то хотите узнать, отпустите меня. Закройте дело. Тогда я отвечу. А так мне нет никакого смысла ничего говорить. Все равно расстреляете.
– Покурим? – Дроздов бросил косой взгляд на Козакевича.
– Ладно, идем.
Они выбрались в коридор и встали подальше от стен, у которых могли оказаться не фигуральные, а вполне реальные микрофонные уши.
– Она мне нужна, – шепнул Максим Георгиевич.
– Ты с ума сошел? А кого я под расстрельную статью вместо нее подведу?
– А кто тебе нужен?
– Врачиха, понятное дело. У меня разнарядка на дело врачей.
– А другая врачиха сгодится?
– Что значит «другая»?
– Получше этой. У нее на самом деле рыло в пуху – спирт из больницы ворует.
– Это уже интересно, – кивнул Козакевич. – А то я уже устал лепить горбатого…
– Давай меняться. Я тебе ту, а ты мне эту. Закрываешь дело за отсутствием состава. Ну?
Козакевич помялся.
– Буду должен! – поторопил его Дроздов.
– А твоя кто?
– Да жена моего Сердюченко.
– Ты что, совсем сдурел? – уже в голос спросил Козакевич.
– Нет. Но своя шкура ближе к мясу. Дома у Сердюченко сделай обыск. Есть там спирт, я тебе обещаю.
– Ну ты даешь… Всякого я здесь навидался, да и сам не ангел. Но такое…
– Язык прикуси. И выпиши пропуск на дамочку. Есть причина, поверь!
– Ладно, – вздохнул Козакевич. – Забирай.
Через пятнадцать минут Дроздов вместе с Шульгиной сидел на заднем сиденье машины. Сердюченко притопывал на улице и курил.
– Теперь я могу задать свой вопрос? – повернулся он к докторше.
– Нет. Я что, похожа на дуру? Я скажу, а ты меня затащишь обратно в эту душегубку? Нет уж, давай с тобой договоримся так: сейчас мы едем ко мне домой, ты на три дня оставляешь меня, чтобы я могла пообщаться с дочерью, встретить с ней Новый год и сказать несколько важных вещей на прощанье. Кто скажет-то ей, кроме матери?
– Трех дней у меня нет.
– Тогда два.
– Ладно, – вздохнул Максим Георгиевич. – Только не вздумай выкинуть какой-нибудь фокус вроде самоубийства. Тебя тогда черти в аду замучают.
– А что, есть ад страшнее этого? – Шульгина мотнула головой в сторону массивной дубовой двери.
– Ну, я замучаю или Козакевич! Тебе кто больше нравится? – усмехнулся Максим Георгиевич.
– Суки вы все, а не мужики! – не удержалась Шульгина. И испугалась.
Однако пьяный Дроздов только расхохотался.
– Золотишко ворованное дочери передать хочешь небось, так домой рвешься?
– А это, мил-человек, тебе знать необязательно! – дерзко ответила бывшая арестантка.
– Захочу, узнаю.
– Лучше не лезь. А то одно узнаешь, другое потеряешь. Ради чего меня вытянул? Оно ведь для тебя важно?
– Это уж точно. Варварочка Стаднюк меня интересует особенно. Попробовал ли кто ее заветного местечка или нет?
– Варечка? – ахнула женщина. – Она-то что могла сделать?
– А это, мил-человек, тебе знать необязательно, – съязвил Дроздов.
– Ладно. Уговор вступает в силу. Если вы за Варечку взялись, ей уж не помочь. А дочь у меня еще ребенок. Вези меня домой, на Волхонку.
Дроздов приоткрыл дверцу и позвал:
– Сердюченко, поехали! Хватит небо коптить.
Шофер бросил окурок в снег и, переваливаясь, будто ванька-встанька, проковылял к автомобилю и уселся на свое место.
– На Волхонку, Сердюченко. Жми давай, у меня времени в обрез. Приедем домой, я тебе премию выдам, как обещал.
«Эмка» заскрежетала передачей и выкатилась на дорогу. Максим Георгиевич молчал, изредка поглядывая на Шульгину. Та сидела с прямой спиной, словно швабру проглотила. Она и сама была похожа на швабру – тощая и костлявая. Еще была в ней некоторая мужиковатость, что совершенно неожиданно для Дроздова вызвало у него эротические ассоциации.
«Совсем у меня ум за разум задвинулся», – с недовольством подумал он.
Наконец доехали до Волхонки. Когда докторша выбралась из машины, Максим Георгиевич перебрался на переднее сиденье.
– Домой? – спросил у него Сердюченко.
– Да. Отвезешь меня, получишь деньги и до завтра будешь свободен. Поехали.
– Вопрос задать можно? – Шофер тронул машину с места.
– Валяй.
– Вы что, спасли эту женщину из-под следствия?
– Что значит – спас? – нахмурился энкавэдэшник. – Это из рук царской охранки людей надо было спасать. Оправдали ее, Сердюченко. Понял? Я только немного помог.
– Понятно. Хороший вы человек, Максим Георгиевич! – воскликнул Сердюченко с неожиданной горячностью. – А я-то грешным делом думал, вы, как все, такой же изверг. Так вы ж – герой! Другие ради собственной выгоды людей топят, а вы спасаете. Да я теперь не только спирт вам таскать буду! Я молиться на вас буду!
– Ты эти разговорчики брось, Сердюченко. До беды они тебя доведут, – мрачно сказал Дроздов и отвернулся к окну. В ранних сумерках мелькали пригнувшиеся под тяжестью снега деревья, ссутулившиеся от мороза прохожие. Некоторые несли елки, собираясь назавтра встретить новый тридцать девятый год.