Чтение онлайн

– Надо бы и нам елку поставить, – пробормотал Дроздов. – Мало ли кто придет. Слышь, Сердюченко? Елку надо. Найди к утру.

– А чего ж не найти? – пожал плечами Сердюченко. – Жинка моя уже приволокла откуда-то. Так я ее спрошу, где взяла, и вам привезу.

Дроздов снова отвернулся. Упоминание о жинке Сердюченко неприятно царапнуло его сердце. Он-то думал, что оно уже навсегда замерзло, стало неподвижным холодным куском черного льда, устройством, которое только качает кровь. Но нет, живет, трепещет время от времени. Черт бы его побрал! Лучше бы оно действительно застыло навсегда и не напоминало о себе уколами совести.

Захотелось плакать, но Дроздов только поиграл желваками. Ничего! В Париже все забудется. Что человечков жалеть, коли им самим себя не жаль? Кто, как не они сами, позволяют себя так дурачить? Кто виноват-то им, что вместо свободы выбрали плен и миску с похлебкой? Как коровы. Стоят в стойлах и жуют, пока не наступит время идти на бойню.

Наконец добрались в Сокольники и подъехали к дому.

– Посиди, я сейчас тебе денег вынесу, – сказал Дроздов. – Тебя как зовут-то, по имени? А то все Сердюченко да Сердюченко.

– Тарасом меня кличут, – улыбнувшись начальнику, сообщил растроганный водитель.

Он протиснулся в калитку, взбежал по крыльцу и, не раздеваясь, прошел в гостиную. Там он отпер сейф и на несколько секунд задумался, какую сумму выделить шоферу в качестве премии. Точнее, какой суммы ему, Дроздову, будет достаточно, чтобы забыть о жене Сердюченко.

– Пятьсот дам, – сказал он вслух и отсчитал пачку новеньких пятирублевок с изображением летчика.

И тут Дроздову опять стало худо. Ему почудилось, что на пятирублевке изображен не абстрактный летчик, а Гринберг в шлеме.

– Тьфу! Черт! – выругался он и, увидев початый графин водки, схватил его и глотнул прямо из горла.

«Пятисот рублей Сердюченке пока достаточно, – думал Дроздов, спускаясь во двор. – Потом еще выдам».

Он постучал по стеклу кабины и, когда водитель открыл дверь, сунул ему деньги.

– Держи, Сердюченко, купи себе на Новый год чего. Или жинке.

– А чего много так? – поразился шофер.

– Мы с тобой выполнили важнейшее поручение трудового народа, партии и товарища Сталина. Бери, бери, Сердюченко. Будем приближать светлое будущее, где от каждого по возможностям, а каждому по потребностям. Все, езжай, отдыхай. Автомобиль разрешаю в гараж не ставить. Разок и возле твоего дома переночует. Ничего не случится.

– Та ни! Товарищ Дроздов! Ничего я такого не зробыл, чтобы премию мне такую!..

– Партии виднее, Сердюченко. Бери! – потяжелев взглядом, сказал Максим Георгиевич и захлопнул дверцу.

«Эмка» тронулась.

Дроздов поежился и вернулся в дом, не дожидаясь, когда машина скроется за поворотом.

30 декабря 1938 года, пятница.

Пароход «Normandie». Атлантический океан

Карл доволок Еву до своей каюты. Втолкнул ее внутрь, шагнул через порог и запер за собой дверь.

– Раздевайся, – приказал он. – Сама! Иначе я все порву. Ты нужна мне голой и беззащитной. Да поскорее!

Карл вдруг перепугался, что она затянет время и у него снова начнется припадок слабости. Ева начала раздеваться, но делала она это заторможенно и без эмоций, как механическая кукла.

«Неужели никто не войдет, не прекратит этот ужас?» – кричала одна часть ее сознания.

«Разве ты не хочешь его?» – удивлялась другая.

Маленькая нерешительная душа с ужасом созерцала происходящее, не веря в его реальность. Душа не верила в то, что человек может быть таким… Таким беспощадным, таким отвратительным.

Но ее руки сами взялись за подол, подобрали его и потащили юбку вверх. Лиф платья был туговат, и заторможенная Ева замешкалась. Лицо ее похотливо улыбалось, а мозг недоумевал – что она делает?

Карл не выдержал и рванул ткань. Лиф затрещал по швам. Освободив девушку от платья, Шнайдер порвал на ней комбинацию, торопясь увидеть то, что скрывалось под всей этой требухой с рюшечками.

У нее оказалась неплохая фигура, возбуждающая круглая грудь и приятная курчавость между бедер. Ева стояла и, как идиотка, пожирала его сияющими похотью глазами. Но похоть эта была не ее, не Евы Миллер. Она была пленницей этой похоти и боролась с ней изо всех сил.

– А что будет, если я тебя ударю, кошечка? – спросил он, начиная злиться. – Ты по-прежнему будешь пожирать меня глазами? Потаскуха!

Для пробы он схватил ее за волосы и, крепко сжав пальцы, подтянул ее лицо к своему. Он почувствовал запах помады, выпитого мартини, почувствовал теплый запах женского тела. Но душа Евы Миллер молчала, стиснув зубы.

Карлу захотелось, чтобы она хотя бы возненавидела его.

Плоть фрау Мюллер уже не была ему нужна. Она уже не возбуждала его. Что толку в плоти? Это же мясо! Можно купить кусок говядины и получить от него точно такое же удовольствие. Главное – душа. А где она?

– Где ты ее спрятала, сука? – рявкнул Шнайдер и толкнул Еву.

Она упала на кровать и приняла самую обольстительную позу, на какую было способно ее тело без управления разума.

– Может быть, твоя душа там, куда стремлюсь я? – спросил он не столько ее, сколько самого себя. – Может, внутри твоей плоти, внутри твоей влажной горячей плоти – твоя душа?

Ева ничего не понимала, она извивалась, как молодая сытая тигрица.

Карл торопливо разделся, предвкушая предстоящее. Энергия, бурлившая в нем, достигла наивысшего накала, он готов был кинуться на Еву и вонзиться в нее, как брошенное копье.

Хотя, конечно же, возбуждал его не вид обнаженной женщины, не мысль о первом в его жизни соитии. В его мозгу раскинул треугольные лепестки вписанный в круг цветок, наполняя тело ни с чем не сравнимой силой. Карл почти перестал видеть – все поле его зрения заслонял огненный круг с треугольниками внутри. Вид этой фигуры, с одной стороны, вызывал необузданное сексуальное желание, с другой – давал возможность его немедленно удовлетворить, а с третьей не позволял ничего сделать, пока фигура перед мысленным взором не примет завершенный, совершенный вид. И он понял, что причина холодности Евы Миллер в этом.