Чтение онлайн

– Намерены брать?

– Да не настолько уж он опасный. Вряд ли чего-то там задумал. Полторы недели назад спер винтовку и притих. Мы, как узнали, выдернули судью из кровати, получили ордер и установили наблюдение возле дома Игоря. Дом!.. Халупа в Таквиле.

– Это где такое?

– Во-во. Игорь живет вместе с другим русским – года, наверное, уже четыре.

– Вы нарыли что-нибудь полезное?

– Сейчас пытаемся нарыть переводчика. Пока даже не знаем, о чем эти трое разговаривают.

– Трое?

– Ага. Их там трое.

– Ты же говорил, двое: Игорь и сосед.

– А у них гость. Недавно приехал. И, похоже, до полусмерти их удивил. Не совсем понятно, что у них там происходит. Игорь с соседом сидят дома, пинают балду, смотрят по спутниковому хоккей. И тут им стучат. Они такие на измене: «Кто приперся?» – это я сужу по интонации. Один смотрит в окно и говорит что-то типа: «Ё! Соколов!» Оба слегка в панике, но потом все-таки его впускают.

Хорошо, что этот фэбээровец такой болтун. Пока он рассказывал, Оливия успела немного прийти в себя и, когда Ванденберг на секунду прервался, сказала уже ровным голосом:

– В целом мне ясно. Говоришь, нежданного гостя зовут Соколов?

– Да, мы практически уверены. А что? Знакомая фамилия?

– Просто очень распространенная. Значит, они удивились?

– Да. И неслабо занервничали. Соколов три раза звонил в дверь. Они мариновали его на крыльце минут пять, а сами спорили, что делать. Не знаю, кто он, но явно непростой фрукт.

– Спасибо, – сказала Оливия. – Любопытная история.

Зула спряталась в свою крохотную палатку и накрыла голову спальником. Ей хотелось побыть одной и выплакаться. Естественная реакция на стыд, имевшая случайное, но удобное последствие: о ней забыли.

Не совсем, конечно. Мерзкая цепь тянулась прямиком в палатку. Все прекрасно знали, где Зула, но из-за иррационального психологического эффекта моджахеды вели себя так, будто она не здесь, не прямо под боком.

Зула не понимала, хорошо это или плохо. Вдруг они сболтнут то, чего при ней не сказали бы. С другой стороны, отдать приказ о расстреле проще, когда не видишь того, кого надо расстрелять.

Абдул-Вахаб, правая рука Джонса, уходил из лагеря последним из главного отряда. Прежде чем взвалить рюкзак на спину, он созвал остающихся: Ершута, Джахандара, Закира и Саида. Моджахеды стояли в двадцати футах от Зулы, возле походной плитки, и пили чай.

– Буду говорить по-арабски, – начал Абдул-Вахаб. Несколько избыточно – эту фразу он произнес как раз на арабском.

Стараясь не шуршать нейлоном, Зула стянула с головы спальник, подкатилась поближе и стала вслушиваться. Уже две недели при ней говорят по-арабски, и все это время ей досадно, что она не выучила язык лучше. Тем не менее прогресс был; посеянное в лагере беженцев долго дремало, но теперь прорастало с каждым днем.

– Я разговаривал с командиром, – сообщил Абдул-Вахаб. – Он кое-что узнал от проводника о дороге на юг.

Внутренний Зулин переводчик еле поспевал. По счастью, Абдул-Вахаб говорил не бегло, бросал сжатые фразы, между которыми прихлебывал чай. Зула улавливала смысл в основном по существительным: командир, дорога, юг. А слово далиль, которое в последние дни звучало постоянно, наконец всплыло в памяти: проводник.

– Путь трудный, но он знает короткие маршруты и тайные тропы. – Слово «маршруты» Абдул-Вахаб сказал по-английски. – Проводник считает, что через два дня мы перейдем границу. Еще через день или два будем там, где есть Интернет.

Остальные слушали и ждали приказов. Отпив еще чаю, Абдул-Вахаб продолжил:

– Если через четыре дня не получите известий, убиваете ее и идете куда хотите. Но мы попробуем связаться с нашими братьями, которые ждут в Элфинстоне, и тогда они за вами придут. Мы отправим GPS-координаты дороги на юг. И если будет на то воля Аллаха, мы все станем шахидами.

– В этом случае ее тоже убить? – спросил Закир.

– Мы дадим указания. Она может пригодиться. – Абдул-Вахаб снова отхлебнул чаю. – Проводник уверяет, что телефоны там не ловят. Только на вершинах гор, и то как повезет. Если у нас получится, вам придет сообщение с дальнейшими инструкциями.

Затем заговорили о том, что станут делать, когда перейдут границу, какие там ждут трудности и до чего – и как именно – им хочется устроить бойню. Абдул-Вахаб пресекал такие разговоры и настраивал моджахедов сосредоточиться на ближайших днях. Затем он, по-видимому, понял, что задерживает основную группу, допил чай, позволил Ершуту подсобить ему с тяжелым рюкзаком, обнял четверых остающихся в лагере и побрел к тропе.

Зула решила, что действовать надо сегодня же, как только стемнеет.

В Советском Союзе, когда Соколов был еще ребенком, в журналах и по телевизору постоянно рассказывали, до чего трудно живется при капитализме. Корреспондент ехал в какой-нибудь убогий райончик в Аппалачах или Южном Бронксе, делал несколько мрачных снимков, записывал, а то и сочинял, не менее мрачные истории из местной жизни и собирал из них репортаж, который должен был объяснить советским людям, что в СССР не так уж все и плохо. Никто, конечно, не принимал эту пропаганду за чистую монету, однако даже самые отъявленные скептики полагали, что такие истории на пустом месте не возникают. Да, уровень жизни на Западе, наверное, выше. Хотя бывает, что и ниже.

Соколов наблюдал обе эти крайности на протяжении часа, пока добирался от «Голден-Гарденс» до Игоря. От забитой яхтами пристани он доехал на автобусе до опрятного современного района, где заглянул в пару магазинов, затем сел на монорельс до аэропорта. Чем дальше, тем больше вид из окна напоминал снимки из советской пропаганды. Дорога проходила через самые нищие, густо застроенные, похожие на лабиринт кварталы. Тут жили афроамериканцы и иммигранты со всего света; они хотя бы старались поддерживать какой-никакой порядок. Потом была буферная зона: предприятия легкой промышленности. За ней начиналось что-то вроде белого гетто. Здесь монорельс шел по эстакаде на мощных бетонных опорах, и Соколов, глядя почти вертикально вниз, видел крохотные полусгнившие хибарки и заваленные хламом дворики.