Чтение онлайн

А утром Ефим проснулся и был дюже удивлен, увидев рядом с собой чужое лицо.

– Где я? – хриплым голосом произнес он, но Ануш накрыла своей маленькой ладошкой его рот и сказала:

– Ты молчать. Не говорить совсем-совсем. Есть будем, пить будем, – и девушка принялась поить его своим целебным отваром и кормить размоченным в молоке хлебом.

Казак так ослабел от раны, что покорно позволил ей все это сделать и снова провалился в сон. С этого утра Ефим пошел на поправку. Первые дни он был еще очень слаб и только ел понемногу да спал. Евдокия и Дарья прониклись доверием к маленькой едисанке и уже более не чурались ее.

На третий день Ануш решилась оставить Ефима на попечение матери, а сама с Дарьей и Николкой пошла собрать еще нужных трав. Дорогой Ефимова сестра начала расспрашивать девушку об ее прошлом. Ануш поначалу отмалчивалась, но потом разговорилась. Оказалась, что девушку взяли в плен вместе с матерью, но потом разлучили, так что о судьбе матери Ануш ничего не знает. А после того как строптивая девчонка укусила мурзу, охочего до девочек, ее жестоко избили и отдали в услужение старому лекарю, который был добрым человеком и лечил не только едисанцев, но и их пленников. От этого мудрого старика Ануш и научилась лечить и раны, и всякие другие хворобы. Девушка была от природы сметлива, и сердце у нее было доброе и жалостливое, а старик не прятал от нее своих секретов, вот и запомнила она лекарскую науку. Язык русский же худо-бедно усвоила она от пленных, которым по доброте душевной всячески помогала, чем могла.

Когда же Дарья спросила Ануш, что та будет делать после выздоровления Ефима, едисанка вцепилась в Дарьин подол и попросила не гнать ее, а разрешить остаться. И такие молящие глаза были у Ануш, что Дарье стало жаль бездомную сироту. Так что к хате подходили уже две подруги.

С Ефимом же все обстояло странно. Здоровье его, хоть и медленно, но поправлялось, а вот с душой да разумом было гораздо хуже. Словно туман окутал прошлое казака, смутные и обрывочные воспоминания никак не хотели складываться в привычную картину: он не помнил половины прошлых событий. Когда впервые после ранения увидал он свою сестру Дарью, то что-то вспомнилось казаку, и начал он истово просить прощения у нее, что не уберег Григория, похоронил друга в чужой земле.

Дарья отшатнулась от брата с ужасом. Она не могла понять, как он может говорить ей такое. Но Ефим повторял раз за разом свои мольбы, а Дарья так и стояла, не в силах произнести ни слова.

Подоспевшая Ануш увела ее, а Ефима принялась ласково успокаивать, мешая слова. Но память не спешила вернуться к молодому есаулу. Он и мать свою Евдокию напугал чрезмерно, когда стал спрашивать, что с их старой избой содеялось. Словом, как ни старалась Ануш полностью излечить Ефима травами, ничего не помогало. Да еще случилось, что Ефим, как-то не замечавший в последнее время своего кольца, вдруг принялся его пристально и недоуменно разглядывать, и с ним вновь содеялся кошмарный припадок, такой же, что бывал ранее дважды. И опять провалился несчастный казак в топкое болото горячечного бреда.

Едисанка смотрела на мечущегося Ефима и сокрушенно качала головой. Она понимала, что неокрепший рассудок этого мужчины может окончательно помутиться. А Евдокия и Дарья, словно малые дети, смотрели на Ануш, веря, что она снова сумеет вытащить их родича, избавить его от лютой хворобы.

К ночи Ефиму не стало лучше, и девушка, вздохнув, будто решилась на что-то, сказала женщинам твердо:

– Уходите. Одна лечить буду. Сюда никто не ходить. Совсем-совсем.

Они не посмели ее ослушаться и молча вышли, перекрестившись на образа. А Ануш закрыла за ними дверь и принялась раздеваться. Она решилась сотворить древний, еще языческий обряд своей родины, с помощью которого женщинам удавалась отвоевать своих мужчин у смерти, заставить Великую Праматерь повернуться светлым ликом и продлить жизнь обреченному.

Решиться на такую ворожбу для Ануш было непросто. Боялась девушка, что не хватит у нее сил, и вместе с Ефимом затянет ее бездна безумия. Но что-то случилось с сердцем маленькой едисанки, когда заглянула она в серые очи очнувшегося казака. Потому-то и не могла она оставить все, как есть, и не попытаться помочь Ефиму.

Ануш поставила в ногах и в изголовье Ефима две зажженных плошки с маслом и ароматическими травами и приступила к обряду. Ее песня в начале была почти не слышна, словно вибрирующий гортанный звук пробивался из самой середины ее существа, а тоненькая, почти мальчишеская фигурка со вкинутыми вверх руками казалась статуэткой из полированного дерева. Затем голос девушки стал громче, а руки зажили какой-то непонятной жизнью, совершенно отдельной от тела. Постепенно все тело едисанки включилось в танец, ритм которого завораживал, а ее песня то поднималась до тонких пронзительных вскриков, то опускалась до еле слышного шепота. Широко открытые глаза Ануш уже не видели окружающего, когда на самой высокой ноте она закончила песню и, точно во сне, двинулась к ложу Ефима.

Великая Мать в своем светлом воплощении смотрела глазами девушки и руководила ее действиями. Едисанка, не боясь обжечься, погасила рукой светильники и скользнула к казаку на ложе...

...Когда ночь готовилась уступить свои права утру, совершенно измученная Ануш покинула мирно спящего Ефима. Девушка словно на несколько лет постарела за это недолгое время: глубокие тени залегли у нее под глазами, а лицо осунулось.

Ефим же проснулся по утру совершенно здоровым, только слаб еще был. Казак вспомнил все вплоть до злополучного ранения и хотел немедля идти к Разину. Но мать, видя, как он еще слаб, не велела сыну подниматься:

– Ишь, чего удумал! Сколь мы промучились с тобой, пока с того света вытащили, а ты враз решил труды наши прахом пустить!

– Как не поймешь ты меня, матушка, – упорствовал Ефим, – я тут прохлаждаюсь почитай уж две седмицы, а там Степан Тимофеевич новые дела задумывает.

– Да не гоношись ты, Ефимушка, не гоношись. В городе все спокойно, атаман-батюшка покуда никуда не собрался. А попозже твои казачки сами наведаются, – увещевала Евдокия сына.

И впрямь пришли казаки к Ефиму, порадовались, что здоров есаул, и обсказали все про дела в Царицыне, что случились за время Ефимовой болезни. Как казнили воеводу Тургенева, как выпустили из тюрьмы всех сидельцев, сколь торговых караванов пограбили, да сколь народишка прибилось к казацкому войску.

После таких новостей совсем невмоготу стало лежать Ефиму. Только на день еще удалось матери его удержать, а потом есаул сказал Евдокии:

– Оставь, мать. Не дите я уж давно, знаю, чего мне потребно. Вот выпью с казаками добрую чарку, и все хворобы кончатся.

Да и мысли невеселые одолевали казака, тяжко ему было видеть укоризненный взгляд своей сестры Дарьи. А уж ребятишки ее, что остались по его вине без отца, и вовсе душу из Ефима вынимали. Понял он, что не прав был, когда подвел сотника под виселицу, но гордость не позволяла признать свою неправоту. Да и уверен был Ефим, что не простит его Дарья, когда вспоминал все, что наговорил сестре.

А маленькую едисанку раздирали противоречивые чувства. Она была рада, что ей удалось вылечить Ефима, но то, что никто не сказал казаку, что это ее стараниями встал он на ноги, больно ранило Ануш. И еще горше ей становилось оттого, что чуяла девушка скорый отъезд Ефима. Не находила она себе места и часто убегала к реке, где никто не мог ее найти. Да в общем-то никто ее и не искал. Когда отпала надобность в помощи Ануш, Евдокия стала воспринимать девушку как лишнюю обузу. Только Дарья находила для нее ласковое слово, да маленький Николка просил научить разбираться в травах...