Чтение онлайн

Казаки уважали своего есаула за отвагу и смелость, за то, что щедро всегда оделял он всех на дуване, не стремился урвать себе побольше. Да и удачлив был Ефим: за все походы только и был один раз ранен едисанской стрелой. Было о чем подумать казакам: вроде не сподручно зимою-то воевать, но и добришка набрать поболее не лишне было бы. Разделились вояки: которые, забрав свои доли дувана, по домам двинулись, а которые и еще погулять не против были, остались Осталось с Ефимом около сотни человек.

А по все великой Руси бушевало пламя крестьянской войны. Многие города, посады, деревни были взяты Разинскими есаулами. Великое множество людей снялось с насиженных мест и, собравшись в отряды, притекало к армии Разина. Множились бунты по стране, когда восставали холопы и голытьба, послушав прелестную Стенькину грамоту, коих немало разослал он со своими доверенными людьми. Еще мало кто знал о том, что бежал полуживой атаман из-под Симбирска, еще не до всех городов дошла весть, что предал вора и разбойника Стеньку митрополит анафеме и собирается отовсюду грозное дворянское войско, дабы побивать оного вора и бунтовщика, а соратникам его и потатчикам учиняется сыск и казнь лютая. Страшное кроворазлитье случилось и бедствие превеликое.

...Вдова сотника Васильева Дарья усадила обедать своих ребятишек и с тревогой выглядывала в окошко, за которым ветер трепал низкую октябрьскую тучу да сеял назойливый холодный дождь. Тревожилась баба неспроста: изутра ушла мать ее Евдокия вместе с едисанкой, что прижилась в их семье после того как исцелила Ефима, а до сих пор ни одна из них не воротилась. Не на месте было Дарьино сердце, потому как ушли бабы на реку полоскать белье, а день выдался дюже ненастный, и пыталась Даша отговорить их, да мать, как всегда, из старушечьего упрямства на своем настояла.

Растрепанная, промокшая Ануш влетела в горницу в полном смятении чувств. Задыхаясь от быстрого бега, она с трудом проговорила, более обычного путая слова:

– Даша, скорей идем! Старый хозяйка плохо, совсем-совсем!..

– Да что стряслось, толком скажи! – потребовала у едисанки всполошившаяся Дарья.

– Земля мокрый, скользко, упасть в река хозяйка... я тащить ее из река... дальше – никак, тяжелый... Пойдем, Даша, скорей пойдем! Плохо старый хозяйка, совсем плохо.

С трудом поняла Дарья из сбивчивых объяснений Ануш, что Евдокия подскользнулась на раскисшем от дождя берегу и упала в ледяную волжскую воду. С мучительно ноющим сердцем выскочила женщина из дому, накинув только старенькую шаль на голову, да приказав ребятишкам не ходить никуда.

Поминутно оскальзываясь на мокрой грязной дороге, добежали женщины до берега реки, где лежала в беспамятстве Евдокия. С трудом дотащили они бесчувственную старуху до городской стены, где встретили их с подмогой мужики, заприметившие бедных баб издали. Бедную Евдокию принесли в избу, и Дарья принялась хлопотать над пострадавшей матерью. Она раздела старушку и, прикрикнув на Ануш, чтоб не стояла столбом, а помогала, принялась растирать ледяные руки и ноги своей матери. Едисанка, очнувшись от страха, стала усердно помогать Дарье.

Через некоторое время худые члены Евдокии потеплели, и женщины, тепло укутав старушку, присели передохнуть. Дарья обратилась к едисанке:

– Ануш, как же ты матушку-то не уберегла, зачем позволила ей к воде подходить с тяжелым бельем?

Бедная девушка просто онемела от незаслуженной обиды и еле-еле смогла вымолвить:

– Как же я могла указывать старой хозяйке? Она меня никогда не слушать, она тебя не слушать, а кто я есть... – под конец Ануш от волнения снова начала коверкать слова и заплакала.

А Дарья, увидев, что зазря обидела девушку, которой и так в жизни выпало немного светлых дней, принялась утешать ее и извиняться. Дарья и сразу-то вовсе не хотела сказать девушке обидное, просто вырвались у нее такие слова от тревоги за матушку, от боязни, что потеряет она последнего близкого человека, а зла к Ануш не было в ее сердце. Не считала молодая вдова, что права Евдокия, когда называла Ануш лишним ртом и нахлебницей. Помнила Дарья, как спасла едисанка Ефима, как смотрели они с матерью с надеждой на нее, когда потерял казак память. И только благодарность и жалость испытывала молодая женщина к этой девушке.

Всю ночь просидели Ануш и Дарья у постели Евдокии, а поутру пришла старушка в себя. Да только сделался у Евдокии сильный жар, застудилась она в ледяной волжской воде, слишком долго пришлось ей потом на холоде пробыть, пока принесли ее домой. Как ни старалась Ануш помочь старой хозяйке, какие только снадобья не готовила, а видно, пришла пора Евдокии помирать. День ото дня угасала старушка, прозрачным сделалось ее сморщенное личико, руки скрючило лихорадкой, точно сухие ветви, и жестокий удушливый кашель сотрясал грудь Евдокии, после которого оставались алые следы на тряпице, что прикладывала она ко рту. И как ни уверяла старушку-мать Дарья, что поправится она непременно, знала Евдокия, что уж недолго осталось ей. Жалела только, что не привелось перед смертью сыночка увидать своего непутевого, Ефимушку ненаглядного. Да просила слезно позвать священника, отца Николая, чтобы исповедаться напоследок в малых своих старушечьих грехах и причаститься.

На Казанскую отмучилась старая вдова. Тихонько заснула после обеденной трапезы, да и не проснулась более. Лежала старушечка под образами с просветленным лицом, на котором не осталось и следа от мирских горестей. Отчитал дьякон заупокойную службу по усопшей, и схоронили Евдокию, поставив на могилке простой деревянный крест. А после похорон пошел снег, такой густой и пышный, что сразу покрыл землю, спрятав все следы и осеннюю грязь.

– Видно, простил Господь матушке все прегрешения, раз снег пошел, – тихим усталым голосом произнесла Дарья.

Она прижала к себе притихших и каких-то немного пришибленных похоронной суетой сыновей и задумалась о дальнейшей жизни. Остаток денег, что давал матери Ефим, весь ушел на похороны и поминки, запасы на зиму не такие уж и великие успели бабы сделать, так что не представляла Дарья, как же дальше жить, как растить, поднимать на ноги сыновей.

Старшенький Николка вывернулся из-под материнской руки и внимательно смотрел на мать. Мальчик понимал, что эта неожиданная ласка матери происходит от растерянности и страха за них, ее детей. Николка был не по годам умен и хорошо помнил отца, в отличие от младшего Юрашика, который доверчиво смотрел на мир и многое принимал как игру. Да и чувствовал Николка, что стал старшим мужиком в семье, и ему отвечать за родичей. Он вспомнил разговоры подначальных отцу стрельцов и обратился к Дарье: