Чтение онлайн

После смерти бабушки слова «женский батальон» всплыли, когда тётка Поля упомянула о Мане.

— Мне всегда хотелось иметь старшего брата или сестру, как Маня, — призналась она.

Нику, теперь уже студентку, слова зацепили.

— Бабушкина сестра? Ты её знала?

— Только по маминым рассказам. Я слушала и завидовала.

С неприметной фотокарточки улыбалась Маня, сидевшая среди жизнерадостных смеющихся девах. Они так заразительно хохочут, что невозможно принимать всерьёз их тёмные форменные платья, стянутые ремнями, и кокетливо сдвинутые набок беретки с одинаковыми значками.

— Маня воевала?

— Воевали мужчины. Маню перевели в полевой госпиталь, она работала медсестрой. Тётка рассказывала скупо, с паузами, старательно подыскивала слова. 1919 год. Патриотическое добровольческое движение, оборона. Молодая республика, только что кончилась война за независимость. И женщины не остались в стороне — так был сформирован этот батальон. Для защиты.

— Защиты чего?

Тётка удивлённо подняла глаза.

— Родины. Республики.

Сначала сестра милосердия Мария работала в городской больнице Красного Креста, затем в полевом лазарете. Кончилась бесконечная германская война, а в республику продолжали прибывать беженцы — десятки, сотни, будто шлюзы открылись: кто возвращался домой, кто транзитом ехал в Россию. Прибывали пароходами, и Маню в числе других медсестёр отправили в западный портовый город. Люди приезжали с документами и без, везли с собой детей, немудрящий скарб, инфекции, а то и всё вместе. Все беженцы, военные и гражданские, бывшие ссыльные — словом, все — направлялись в фильтрационные лагеря на санитарный контроль. Инфекционных больных помещали в карантинные палаты до выздоровления.

Медсёстры работали без выходных — хорошо, если между сменами поспишь несколько часов и не свалишься сама.

Бабушка когда-то подолгу рассматривала фотографию и вздыхала. Сестра милосердия, Маня моя, мученица, с подругами. Вот эта… тоже тифом померла.

Тётка подтвердила то, что Ника не услышала в слове «тоже». Долго всматривалась в лица девушек, брызжущих здоровьем и молодостью. Невозможно было вообразить, что тиф унёс эту жизнь. Осталось только живое имя: Маня, Мария, в ряду других имён, уже ничего Веронике не говорящих. И накатил стыд за бездумное детство, когда слушала, не слыша, торопясь поскорее вернуться к открыткам.

Кстати, об открытках. Ими была заполнена целая страница, и чего на них только не было! Старинный автомобиль, почти погребённый под гигантским розовым букетом, хлипкий руль торчит из гущи роз. Открытка вставлена в уголки, на обороте типографским шрифтом:

Carte Postale и аккуратное прямоугольное окошко для марки.

В детстве Нику (смешно вспомнить) открытки поглощали полностью; бабушкины рассказы про семью звучали, как радио, которое никто не слушает. То ли дело весёленькая картинка с девочкой лет семи, лежащей под тощим деревцем — глаза закрыты, руки закинуты за голову, а рядом щекастый мальчуган в коротких штанишках шаловливо щекочет ей шею, безжалостно нагнув ветку несчастное деревце. Белокурые головки, румянец и нарядные белые рубашечки; что так приковывало её внимание?

Только взрослым глазам открылась фальшь игривых фигурок, как если бы нарисованы были не дети, а лилипуты, притворявшиеся детьми. Фальшиво звучала и надпись на обороте: «Поздравляю с днём Ангела и желаю счастливого успеха в будущем!!!», с её «счастливым успехом» и тремя восклицательными знаками, без обращения и без подписи.

В другую открытку маленькая Ника сразу влюбилась, да кто бы мог устоять перед матово сиреневой красавицей? Она смотрела в сторону, отвернув от невидимого поклонника голову с аккуратной волнистой причёской. Плечо, пересечённое лямочкой вечернего платья, нежно круглилось. И крамольная мысль: она красивее, чем мама — не мешала Нике клянчить «Подари-и-и…» Бабушка совала ей в рот ложку вязкого глистогонного сусла, но дарить не спешила: «Память… Помру — всё тебе достанется».

Так и получилось: открытки сохранились, память умерла вместе с бабушкой.

Сиреневая красавица ничем не помогла, разве что сведениями, что открытка напечатана в Париже, а чтобы не оставалось сомнений, мелкие буковки сообщали: «Made in France». Размашистая надпись чёрно-рыжими чернилами: семья Соловьёвых поздравляла госпожу Подгурскую с днём ангела — «наступающим», как поздравляют с новым годом. Оно и понятно: Париж далеко, пока открытка дойдёт, смотришь, таинственный день ангела и наступит. Ангелы попадались на картинках в сказках Андерсена, но никаких открыток они не приносили.

— Подари-и-и…

Ника чувствовала, что бабушку можно дожать и выцыганить открытку, но останавливало трезвое соображение: как такую красоту принести на Вторую Вагонную, вдруг мама обидится?

— Подари-и-и…

Какой же я была занудой.

…Время никак не сказалось на сиреневой красотке: она всё так же молода и соблазнительна, но детское восхищение пропало. Тем не менее, картинку Ника привезла в Америку, как и всю начинку альбома. Сканируя карточки перед поездкой в Город, Ника вдруг озадачилась: кого поздравляли с днём ангела?.. Полину, никогда госпожой не бывшую, можно было исключить, но кто настоящий адресат, «чухонка» или бабушка? Поколебавшись, решила в пользу бабушки («Память…»), а семья Соловьёвых пополнила список забытых имён, вот они плывут ровным потоком, как на экране в конце фильма: Мартын, Владислав, Елизавета, Родион, Игнатий, Стефания, Мария, Дмитрий… семья Соловьёвых.

— Excuse me?

Парень-сосед привстал, чтобы выйти.

Ника не сразу поняла, что он говорит. Вскочила, не сообразив поднять столик, испуганно глянула на сумку: не задела ли, и сконфуженно улыбнулась в удаляющуюся спину.

Так уже бывало при длинных перелётах: замкнутое пространство самолёта и аэропортов — консервные банки разного размера — долгие отсидки в капкане неудобного кресла, бессчётные чашки кофе… Она задремала на несколько минут, выпала из самолётной реальности в иную, единственно желанную: сон. И ведь привиделось что-то, проплыли, вслед за именами, немецкие слова: Studentisches Unternehmen, отпечатались в усталом мозгу от снимков, которые просматривала перед тем как сморила дрёма.

Проснувшись, распрямилась — ныла затёкшая спина. Вероника прошла вперёд по проходу, пружиня шаг, чтобы размять ноги. Рыжеволосая женщина средних лет — жилистая широкоплечая, шея и руки покрыты веснушками — приседала, держась за поручень. Она коротко улыбнулась и подвинулась, уступая место. Привычные упражнения — короткая растяжка, массаж шеи, — пятка — носок, пятка –

…стало легче, самолётный искусственный воздух ощущался слабее. Присела несколько раз и пошла на место как раз вовремя: в параллельном проходе показалась стюардесса, медленно катившая тележку. Ланч.

Сосед уже сидел на месте, телефон лежал на столике. Без особой надежды Ника вытащила свой; ничего нового. Что происходит? Или просто нет связи?..

Прикрыла раздражённые глаза, и снова вспыхнули немецкие слова со страницы альбома: географию размещённых снимков она помнила отчётливо. С какой-то страницы начались изменения. Привычные твёрдые фотографии встречаются реже, новые — в рамочках или с узорными краями — ретушируются не столь тщательно. Впрочем, они всё ещё чёткие, так что можно рассмотреть каждую пуговицу на форме — теперь уже военной — группы парней. Снимок явно любительский: они сидят на траве в непринуждённых позах, в пилотках или без, верхние пуговицы гимнастёрок расстёгнуты. Фотокарточка вставлена в уголки, на обороте карандашная надпись по-немецки: «Studentisches Unternehmen, 1919» — студенческая рота; была, оказывается, и такая. Форма придаёт сходство юным лицам, однако парень в переднем ряду — Мика: прямой взгляд, очень светлые рассыпающиеся волосы, руки сжимают пилотку.