Чтение онлайн

И у него было такое несчастное выражение лица, что она едва-едва не заплакала.

«Да, – признавалась мама позже по вечерам мне потом, когда мне было восемнадцать и я хотела замуж, – таких отношений уж нет на работе».

Мама тогда даже подумать не могла, что у всех трех сестер следующий общеродовой дом, возможность его получить и обустроить – пусть только на лето, на дачный сезон – будет как раз эта дача.

А ещё одна причина беготни того лета была в том, что очень плох был дедушка, который в мои пять лет гулял со мной за ручку по мартовским дорожкам вокруг своего дома на Околоточной, а я совала палочки в лужу, и он терпел, а теперь он лежит и не встает. При нем неотлучно бабушка и Валя в четыре руки. Рвут простыни и подкладывают под него. Бабушка плачет, Валя крепится.

Сначала никто не знал, как и что строить на даче. Мама думала, что это никому не интересно будет, что никто ей не поможет строить, копать. А вышло совершенно иначе. Все вдруг обрадовались и наперебой стали выдвигать проекты, волноваться, узнавать, где это, прикидывать, какой нужен инструмент, кто поедет, где встречаться, до какой остановки ехать. Словом, тот стиль поведения, который пришел с Хрущевым и который назвали молодежным – для юных созданий, вдруг накрыл всех, хотя их юность давно прошла, после войны И они стали в этом стиле жить, общаться, активничать, даже мыслить: «Да. Не нужны нам деревни и дачные поселки. Мы сами, в чистом поле выстроим себе дачу. И не будем зависеть ни от крестьян, ни от барыг-дачников. Мы будем равными среди равных. На этом поле, где мы строим рядом с другими сотрудниками, и внутри семьи».

Они почувствовали себя еще относительно молодыми. Они еще успеют поставить этот родовой дом-дачу. И все копали, сажали, кашеварили, интересовались прогнозом погоды – смогут ли они поехать в эту субботу-воскресенье или нет, трудились, забывая про усталость, про другие дела. И присказкой было: «Ну еще немножко поделаем, тогда отдохнем». Словом, все почувствовали себя одной большой семьей, объединенной одной большой целью – построить.

Неожиданно на один день без ночевки приехала бабушка – посмотреть участок, как разровняли землю, наделали грядок и поставили временную, веревочную, на колышках, изгородку. Подытожила: новое место, известное дело, – взрослым новые дела, а детям – новая игра.

Сначала ведь не разрешали на участках дома ставить, можно было только сарайчик под инвентарь построить. Мама сбегала в деревню, договорилась с тамошними мужиками. Но утром строить пришел один Вася с Проклова.

– А где же Сашок с Воронова? – спрашивали его.

– Да с крыши упал.

– Ах, бедный! – сказала бабушка.

– Да… работал, все нормально было, и вдруг упал. Вот как вы сейчас. Стоял рядом, только я за гвоздем отвернулся – упал, – проговорил Вася, копая ямку под столб.

– Боже, страсти-то какие! А я думала, может, вы в колхозе-то работаете, так вас не отпускают? Смотрю – нет вас и нет.

– Нет, в колхозе мы не работаем, в колхозе летом без выходных. Так что колхозником ничего не подработаешь. Мы на железной дороге числимся в смену. Летом по дачам много работы, только успевай. А он, вишь, упал. Теперь мне одному на фундаменте париться.

– Ну хорошо, начинайте вот здесь, – указала мама место как раз напротив сарая соседа, рассорившегося с ней из-за дуба. А про себя: «Как он ко мне задом, так и я к нему». И тут же заспорила с деревенским Васей как профессионал по фундаменту.

– Фундамент на сарай вовсе и не нужен! Если на камешках с речки поставить – вполне нормально будет, – говорил Вася.

А маме хотелось всё по науке, как ее учили в институте и как она у себя на работе всегда делала.

– Нет, ройте траншею и будем на кирпич столбы ставить.

– Да низко тут, хоть и не болото, как бы не выперло их обратно.

Но мама была непреклонной – ставьте на фундамент.

Вася с Проклова снял кепку, почесал затылок, хотел что-то возразить еще раз, но потом передумал, поплевал на руки и начал копать ямы. Сначала молча и зло, потом как бы беседуя с самим собой: «Нашел время, когда с крыши падать. Самый сезон, каждые руки на вес золота, а он с крыши удумал сигануть». А потом продолжил почти матом: «Небось, как деньги делить – скажет поровну давай, а как ямы под фундамент копать да столбы ставить – я один, а он придет – тюк-тюк досочки на обшивке и готово дело. Нет, ты вот с моё тут поковыряйся, а тогда и дели».

Через два дня утром, когда Вася из Проклова ставил стропила для крыши, пришел отвалявшийся дома, как он радостно сообщил, Сашок из Воронова, с опухшей и побитой физиономией. Встроившись в работу и в словесные неудовольствия, он стал налаживать ту самую крышу сначала досками, а потом шифером.

– Человек упал, ему бы еще полежать, оклематься полностью, а его крыши заставляют крыть, – вслух жалел себя Сашок из Воронова. – Самому бы так, – говорил он, не глядя на Васю из Проклова, но как бы обращаясь к нему исподволь.

На это Вася из Проклова, который подавал ему щиты шифера снизу, не соглашался и выдал тайну: «Сам пережрал, сам бултыхнулся, я тут один колупайся, а он еще и недоволен». А потом то же, но с матом.

Мама или тетенька Рита уводили меня, чтобы я не слушала и не изучала русскую речь. Уводили меня в лес за грибами или читать книжки, которые были написаны другой русской речью, уводили на всё время, пока мужики работали на участке.

– Бабушка, а чего мы так часто с участка стали уходить?

– Это потому, девочка, что мы за лето должны пройти все внеклассное чтение ко второму классу.

– Ну, павильон пива Тамара построила, – острил Сева.

А мама молча посадила ночные фиалки около сарая, внеся свою лепту участия. Эти ее цветы дивно распускались только к вечеру, скромно источая свой тонкий и непритязательный аромат. А мне с бабушкой по окончанию работ достались три больших и широких, как боярские полати, ступени и квадратный подиум, на чем настояла мама. Бабушка ставила туда свои работы, а я рядом с ней – свои игрушки. А дом, когда все-таки разрешили, ставили другие.

– А что с Васей и Сашком случилось? – спрашивала я.

– А сгорели, – невозмутимо отвечала бабушка, – один, слышно, перепил зимой, не рассчитал, вишь, своих сил и не дошел до дома, замерз в поле, а другого за тунеядство посадили, ни на какой железной дороге он не работал, так просто говорил, да там в тюрьме и сгинул.

А осенью к нам приехала из города бригада молодых и норовистых мужчин, не нуждающихся ни в каких контактах ни с деревней, ни с обнаружившимися умельцами с участков. А были и такие. Домкрат, лопаты, пилы, веревки – всё притащили собой из города и поставили деревянный дом четыре на восемь. Это тогда называлось «строить хозспособом».