Всегда вместе
Шрифт:
Ученик отпрянул от нее.
— Сотри! — сказал учитель. — Чтобы на немой карте не было ни одной надписи!
Сконфуженный, под общий смех, Ванюша вернулся на свое место.
Учитель назвал Захара. С прошедшей недели он вызывал Астафьева третий раз.
Захар поднялся, постоял, словно в раздумье, взглянул на Кешу и нехотя подошел к карте. Андрей Аркадьевич не спеша перелистывал страницы классного журнала. Кеша знал, что везде, на всех страницах учитель ищет фамилию его товарища.
Литература. Там твердым почерком Варвары Ивановны полностью выведены два злых слова: «очень плохо». Немецкий язык. Здесь, сердитые, как морщинки Татьяны Яковлевны, стоят две буквы: «о. п.». И только там, где математика, кривые, веселые буковки Геннадия Васильевича соединились в «отлично».
На этой странице учитель географии задержался и взглянул на класс. Зеленоватые глаза Захара были устремлены на Кешу. Кеша видел в глубине этих глаз молчаливое страдание: сейчас его опять посадят на место.
Большие Кешины руки были сложены на широкой груди, скуластое лицо неподвижно, и только в прищуренных темнокарих глазах — огонек ожидания.
Вчера он провел воскресный вечер в Заречье, у Семена Степановича. Они сидели за письменным столом. Из-под розового абажура мягкий свет падал на шахматную доску. До половины партии они играли спокойно, миролюбиво. Из соседней комнаты доносились звуки пианино: там Альбертина Михайловна занималась с ребятами музыкой.
Кеша зорко следил за ходами хирурга, чтобы не прозевать какой-нибудь ловкой комбинации. Семен Степанович, переставляя фигуры, иногда приговаривал: «Это тебе, парень, не чурки пилить», или: «Мозгуй, Кеша, мозгуй!»
И вдруг Кеша рассказал о Захаре.
Бурдинский выскочил из-за стола и заковылял по комнате.
— Что же ты в молчанку играешь! — набросился он на Кешу. — Да ты в какой школе учишься?!. Ты слышишь, Берта?
Бурдинская вышла на зов мужа, и они вдвоем стали стыдить Кешу.
— Так ведь Геннадий Васильевич знает!
— «Геннадий Васильевич, Геннадий Васильевич»! — передразнил Бурдинский. — Палка, жаль, в спальне, а то вытянул бы! Все должны знать! Хороший же ты товарищ, нечего оказать. И Сережа наш хорош!.. Расскажи. Пойди и расскажи — честно, прямо, как комсомолец. А то не поленюсь — сам к вам приду.
Семен Степанович и Альбертина Михайловна взяли с Кеши слово, что он все расскажет учителям.
И вечером у Кеши произошел разговор с Андреем Аркадьевичем.
…А Захар все молчал, сжав тонкими пальцами указку. В дальнем углу громко зевнул Борис и, спохватившись, лег грудью на парту. Антон повернул голову, с раздражением смотря в окно: «Зря в перемену выскочил… Опять, наверно, подметка отлетит…» С холодной улыбкой на лице, прямой и подтянутый, сидел на своем месте Трофим Зубарев. Зоя, опустив крутой подбородок на сцепленные пальцы обеих рук, с сожалением смотрела на Захара: «Сейчас посадят…»
Но Андрей Аркадьевич ждал. Ждал минуту, две, три. Осторожным движением он положил на столик журнал. Потом повернулся к Захару, провел рукой по волосам, удобно уселся на стуле вполоборота к классу и карте, явно приготовившись слушать и не выражая ни нетерпения, ни досады.
И на четвертой минуте Захар заговорил. Медленно произносил он своим глуховатым голосом длинные фразы. Между ними ложились заполненные работой мысли паузы. Слова у Захара были какие-то весомые. Карта ожила, расцвела, и весь класс переносился из виноградных рощ Абхазии на табачные плантации Аджаристана, с крутых улиц Тбилиси к причалам батумского порта…
Кеша сначала подался вперед, словно готовый поддержать Захара своим плечом. Прошло с полминуты, и он вздохнул, будто скинул тяжелый груз, и искоса повел глазом вдоль парт. Смешно выпятил губу Зырянов, казалось готовый закричать от изумления. Круглое Толино лицо выражало добродушное восхищение. И милая улыбка Линды, доброй Линды, показалась Кеше особенно светлой и сердечной. А Зойка не шелохнулась.
Захар Астафьев говорил двадцать минут. Андрей Аркадьевич не останавливал, не прерывал, не вмешивался.
Когда Захар замолчал, в классе было так тихо, что слышно было, как пропела свою коротенькую песенку капелька на оттаявшем оконном стекле… За стеной, где занималась с пятиклассниками Татьяна Яковлевна, доносился чей-то тоненький голосок, повторявший вслед за учительницей: «Маус, Маус, комм хераус, Маус, Маус…» И прозвучал вслед за этим певучий голос Добровольской: «Правильно, деточка, правильно».
Андрей Аркадьевич ничего не сказал Захару, но по лицу учителя можно было заметить, что он взволнован.
Зашуршали страницы классного журнала, которые Андрей Аркадьевич перелистывал в обратном порядке, возвращаясь к той, где в верхнем углу было написано «География».
Захар уже был рядом с Кешей, когда Малыш, сидевший за первой партой, просигнализировал, сложив большой и указательный пальцы в букву «о».
И, улыбнувшись одними глазами, Трофим Зубарев вполголоса, ни к кому не обращаясь, проронил:
— Невероятное событие: карта заговорила и Захар заговорил.
Хромова лихорадило, когда он входил в учительскую. Такое же чувство он испытал однажды, когда самолет заблудился в тумане над Кавказом и затем опустился на аэродроме среди гор. Эти первые минуты ожидания, это искушение посадить школьника на место, чтобы не терять драгоценных минут, нужных «для прохождения программы»!
Он сел на диван, не выпуская журнала на рук. Ему хотелось рассказать всем, как это произошло у карты, но горло перехватило. Хромов с трудом овладел собой, но нужных слов не нашел:
— Захар Астафьев удивительно хорошо отвечал, на шестерку! Жаль, оценки такой нет!
Варвара Ивановна, стоявшая у печки, вздрогнула, будто ее ударило током. Она бросила на Хромова мимолетный взгляд, в котором он успел прочитать внимание и благодарность. Морщинки Татьяны Яковлевны, напротив, выразили дружелюбное недоверие.