Чтение онлайн

Гарри не обратил ни малейшего внимания на ее поспешные заверения.

— Все это неважно. Стихи у вас?

— Да, разумеется.

— Сейчас же принесите. Я хочу прочесть.

Леденящий холод пронизал сердце Августы.

— Я не понимаю, Грейстоун! С какой стати вы пожелали вдруг прочитать стихи Ричарда? Это совсем не такое уж хорошее стихотворение. Скорее довольно бессмысленное. К тому же там ужасно хромает рифма. Я сохранила его только потому, что брат отдал мне этот листок в ту ночь, когда его ранили, и умолял непременно сберечь. — Слезы обожгли ей глаза. — На этом листке кровь моего брата, Гарри! Я не могла его выбросить.

— Сходи и принеси мне эти стихи, Августа.

Она смущенно помотала головой.

— Зачем? — И вдруг неожиданная догадка пронзила ее. — Неужели это имеет какое-то отношение к вашим подозрениям относительно Ричарда, милорд?

— Ничего не могу тебе сказать, пока сам не прочту стихи. Сейчас же принеси их мне, Августа. Я должен на них взглянуть.

Она неуверенно шагнула к двери.

— Мне совсем не хочется показывать их вам, милорд. Па крайней мере, пока вы не скажете, зачем они вам.

— Они могут дать ответ на давным-давно возникшие вопросы.

— На вопросы, связанные с деятельностью тайных агентов, сэр?

— Возможно, — процедил Гарри сквозь зубы. — Точно сказать не могу, но возможно. Особенно если ваш брат работал на французов.

— Но он не работал на французов!

— Августа, я больше не желаю слушать твои хитроумные заключения относительно гибели Ричарда и тех обстоятельств, что были с нею связаны! До сегодняшнего дня я не имел ничего против тех иллюзий, которые ты питала на сей счет. Напротив, я и сам их поддерживал. Однако стихотворение о пауке и паутине, возможно, изменит все.

Августа обхватила себя руками, как в ознобе. Мысли так и метались у нее в голове.

— Я ни за что не покажу вам это стихотворение, пока вы не пообещаете, милорд, что не станете пользоваться им для доказательства виновности Ричарда!

— Да мне, черт побери, совершенно безразлично, виновен он или нет! У меня есть и более важные вопросы, на которые ответ до сих пор не найден.

— Но в поисках ответа на эти ваши важные вопросы вы заодно можете доказать и вину Ричарда. Верно, милорд?

Гарри вышел из-за стола и тут же оказался возле нее:

— Принеси мне стихотворение, Августа.

— Нет. Не принесу, пока вы не дадите мне слово, что своими расследованиями никак не повредите памяти Ричарда.

— Я могу лишь дать слово, что буду молчать о его деятельности во время войны, какова бы она ни была. Более я обещать ничего не могу, Августа.

— Но этого недостаточно!

— Черт побери, дражайшая супруга! Иного обещания я вам не дам!

— Тогда и я не покажу вам это стихотворение! По крайней мере до тех пор, пока будет существовать хотя бы малейшая угроза репутации Ричарда. Мой брат был человеком смелым и благородным, и теперь я должна защитить его честь, ибо сам он уже не может сделать этого.

— Клянусь всеми чертями ада! Вы немедленно сделаете то, что я вам велел!

— Война закончена, Грейстоун. Ничего хорошего не будет в том, что я покажу вам эти стихи. Они мои, и я намерена сохранить их. Я никогда и никому не покажу их, и уж тем более тому, кто, подобно вам, верит, что Ричард мог совершить предательство!

— Мадам, — убийственно спокойным тоном произнес Гарри, — вы немедленно принесете мне стихи вашего брата. Слышите?

— Ни за что! И если вы решите взять их силой, клянусь, я их сожгу. Я лучше уничтожу их, хотя на этом листке пятна его крови, но не позволю вновь оскорбить его память и честь! — Августа резко повернулась и выбежала из библиотеки.

За дверью она тут же услышала звон разбитого стекла. Грейстоун явно запустил чем-то тяжелым, но хрупким в стену библиотеки.

Глава 12

Потрясенный полной утратой самообладания, Гарри смотрел на осколки хрустального бокала, сверкавшие в красноватых солнечных лучах подобно рубинам, которые с гордостью носила Августа.

Он просто поверить не мог, что позволил ей довести себя до такого состояния.

Да, эта женщина действительно околдовала его! То он буквально сгорал от страсти, то его захлестывала волна горячей благодарности, когда она медленно, но верно завоевывала сердце его маленькой дочери. И уже в следующее мгновение он мог до слез смеяться или огорчаться по поводу ее совершенно непредсказуемых поступков.

А теперь она к тому же довела его до приступа безумной ревности, какой он никогда в жизни не испытывал.

И хуже всего, что он прекрасно понимал: это ревность к мертвому — к Ричарду Баллинджеру. К дерзкому, смелому, безрассудному Ричарду, который, весьма возможно, был предателем. К родному брату Августы, который, даже будучи жив, ни в коем случае не мог бы стать ему соперником в любви к ней! К человеку, который похоронен в усыпальнице нортамберлендских Баллинджеров, к последнему мужчине в этом семействе бесстрашных, занимавшему в сердце Августы такое место, куда ему, ее мужу, доступ закрыт навсегда. Гарри отлично понимал это…

И в безопасном царстве прошлого и воспоминаний Ричард вечно будет для Августы идеалом истинно нортамберлендского Баллинджера, ее замечательным старшим братом, чью честь и репутацию она будет защищать до последнего дыхания.

— Черт бы тебя побрал, нортамберлендский ублюдок! — Гарри устало рухнул в кресло. — Если бы ты остался жив, сукин сын, я вызвал бы тебя на поединок!

И тем самым разорвал бы ту непрочную связь, которая возникла между мною и Августой, заставил бы ее навсегда возненавидеть меня, подумал Гарри с горечью. Он вполне представлял себе, что при подобном противостоянии Августа, разумеется, приняла бы сторону брата и стала бы врагом собственному мужу.

Как она это сделала всего несколько минут назад.

— Ублюдок! — снова выдохнул Гарри, не в силах придумать еще какое-нибудь ругательство, чтобы выразить свое отношение к странному сопернику.

Разве можно бороться с призраком?

Гарри поудобнее устроился в кресле и заставил себя со всех сторон рассмотреть эту нелепую ситуацию.

Следовало признать, что он с самого начала повел себя не правильно. Не нужно было вызывать Августу в библиотеку, да еще так поспешно. И нельзя было заставлять ее немедленно отдать стихотворение брата. Если бы выдержка ему не изменила, он сделал бы все совершенно иначе и гораздо умнее.