Чтение онлайн

— Не бойся. Я ведь тебя уже спас… Она там в клетке сидела, пояснил он, подойдя к Ивану Мартыновичу.

— Как звать тебя? — спросил Гребенников.

— Федя.

— Скажи, Федюшка, где взрослые… где вожатые?

Тот угрюмо кивнул на горящий дом. Комиссар понял без слов: рядом с домом стояла палатка, в которой, наверное, жили вожатые. Бомбовый взрыв разворотил все. Битый красный кирпич кровенел среди раскиданных бревен. "Тут их и накрыло", — мрачно подумал Гребенников и, подойдя к ребятам, начал успокаивать их. Они испуганно жались друг к другу.

— Больше не прилетят. Мы их но пустим, — говорил Иван Мартынович, а про себя тревожно думал: "Только бы не повторился налет…" — и с нетерпением ждал возвращения Кострова. — Сейчас придет машина, и вы уедете отсюда.

— А куда мы уедем? — несмело спросила девочка.

— Домой поедете.

Ребята заметно оживились, услышав, что скоро они будут дома.

Из леса донесся гул мотора. Гребенников вгляделся: меж деревьев, подминая кустарник, двигался грузовик, на подножке которого стоял Костров. В кузове были женщины.

— Детки! Родненькие! Ой, горе–то какое!.. — заголосили они, как только машина остановилась.

— Перестаньте кричать!.. — оборвал Гребенников.

— Мам! Я тебя ждала. Мамуля! — закричала девочка и бросилась в объятия матери.

Дети облепили машину, висли на бортах, лезли в кузов. Ребят с увечьями и ожогами переносили на руках.

Костров подошел к девочке с оторванной рукой, чтобы взять ее и перенести в машину, наклонился, коснулся ее тельца и отпрянул. Она была мертва. Пепельная бледность растекалась по лицу, и только в глазах еще не успела потухнуть доверчивая живая голубизна, будто не хотели они расставаться с землей, залитой утренним светом.

Костров подошел к Гребенникову, шепнул ему на ухо:

— Она умерла.

— Тише…

Взревел в это мгновение мотор. Грузовик увозил детей на ближайшую станцию.

Тем временем Гребенников и Костров, похоронив девочку и присыпав могильный холмик кленовыми листьями и ельником, поехали в дальний полк.

Костров прижался грудью к спинке переднего сиденья — обожженная спина сильно болела, а пережитое стояло перед глазами. Внезапно бронемашину так подбросило на ухабе, что Алексей ударился грудью о железный обод сиденья. Что–то остро кольнуло. Костров машинально провел рукой по груди и нащупал в кармане гимнастерки медальон.

Повременив, он попросил остановить машину. В голосе слышалась такая настойчивая мольба, что Иван Мартынович, недоумевая, тотчас дал знак водителю.

Костров спрыгнул на землю, поднял увесистый камень, положил на придорожный валун черный граненый медальон и стал крошить его. Удивленный комиссар хотел было отругать сержанта, но сдержался и спросил, когда машина тронулась:

— Зачем это? Мнительности поддался?

Костров молча опустил голову, будто подставляя ее удару. Чувствуя, что на самого молчание действует угнетающе, обратил на комиссара прямой и суровый взгляд.

— После того, что увидел, не хочу свою смерть носить в кармане. Не хочу!

Слова его прозвучали как заклинание.

Затяжные, ухающие вздохи канонады пластались по–над лесом, все громче будоражили болотную непролазь, вызванивали мелкой скулящей дрожью в окнах Малой Речицы.

С утра, когда еще брезжил ленивый рассвет, председатель Громыка был спешно вызван в правление. По телефону из райкома партии сообщили о начавшейся войне. Пошатываясь, Громыка прошел к столу, стиснул пальцами голову и долго сидел неподвижно. И хотя канонада погромыхивала далеко, нужно было что–то немедленно предпринять, а как поступить — не ясно; в сознании не укладывалось, что отныне нарушено привычное течение жизни.

По измызганным ступенькам медленно входили в здание правления люди и, говоря шепотом, боясь кашлянуть, рассаживались на лавках вдоль стен. Обычно в такую пору деловитой суетой и голосами полнилось правление, дым стоял коромыслом, а сейчас глохли комнаты, горе леденило каждое сердце…

Громыка чувствовал, как давящим комом подступала к горлу обида. Житное стояло лето. Ведрено. Только бы косить сено, и уже звенела спелым колосом рожь, и вот тебе — война… Он покачал головой, вздохнул и опять склонился в задумчивости, будто никого не хотел видеть, и прятал от других горечью затуманенные глаза.

— Да-а… накрыла нас беда, — но выдержал тишины старый Янка Корж, лишь на этот раз в такую рань пришедший в контору. — Чуете, грохает! Как нечистые духи на колеснице скачут. Чего доброго, и в ворота постучатся.

— Куда? — насторожась, покосился на него Громыка.

— Ясное дело, чего германец захотел. Вломится, тогда, считай, жизнь загубленная, — ответил Янка Корж. — Помню, в гражданскую, как пришли германцы, просто спасу не было. Тут пожитки тянут, там стреляют… Бежали кто куда. И жито ховали. А теперь? Прикинь умом: куда артельное добро денешь? Скотину? Зерно? Инвентарь?.. Гибнуть всему?

— Что же прикажешь делать? — спросил Громыка не своим, обмякшим вдруг голосом.

— Хочу и я про то знать, как поступить.

— Свертывать придется жизнь, — сокрушенно протянул кто–то из угла.

— Вот и нечего нам сидеть сложа руки, — не унимался Янка, уставясь на председателя немигающими глазами. — Часом не ведал у властей, какого плану держаться?

Громыка шагнул к окну, где среди горшков с цветами стоял старенький телефон, резко крутнул ручку и стал ждать ответа. В трубке слышалось рыканье, будто кто–то откашливался, давясь костью, но никто не откликался. "Видно, в городе и без нас мороки хватает".

— Поехать, что ли, самому? — раздумчиво спросил Громыка.

— Ты у нас голова… Решай сам, — откликнулся Янка.

Громыка раздумчиво постучал о стол гнутыми пальцами, взглянул на сидевшего на пороге кучера и велел как можно скорее заложить коня. Не прошло и десяти минут, как бричка была подана, и, уже взяв в руки вожжи, Громыка наказал, чтобы не мешкали, ежели дело повернется круто…

Сразу за околицей дорога раздваивалась — одна, более торная, бежала краем канавы и, обогнув лес, вырывалась на широкий межрайонный шлях; другая, истоптанная мелкой вязью копыт — по ней всегда гоняли на выпасы овец и коров, — уползала на пойменные луга и пряталась в глуши кустарников и кочкастых болот. Ехать по ней труднее, но Громыка знал, что она почти в два раза сокращает путь до города, а сейчас для него даже лишняя минута была дорога.