Чтение онлайн

То, что союзники без особого труда завоевали Черное море, длительное время было белым пятном русской, а потом и советской войной истории. Об этом предпочитали не говорить. Действительно, нужно было иметь какое-то особое военное «дарование», чтобы так, без особого труда, отдать неприятелю стратегическую инициативу.

Но помнили об этом всегда и, к счастью, сейчас к этому относятся трезво. Современный российский военно-морской историк, капитан 1-го ранга В.Д. Доценко в своем комментарии к книге «Влияние морской силы на историю» А. Мэхэна дает убедительное объяснение этому. Признаемся, что с его доводами трудно не согласиться.

«Мэхэн призывал творчески подходить к решению проблем военно-морского искусства и мыслить стратегически. Но поскольку он был «буржуазным» автором, его мысли оказались чуждыми советской идеологии. Многие важные положения военно-морского искусства, разработанные Мэхэном, отвергались, хотя впоследствии они подтверждались на собственном опыте. Например, рассуждения теоретика о господстве на море и особенно о способах его достижения признавались антинаучными и враждебными для советской военно-морской науки. В ходе русско-турецкой войны (1828–1829 гг.) с целью достижения господства на Черном море адмирал А.С. Грейг блокировал турецкий флот в Босфоре, а вице-адмирал Л.П. Гейден — со стороны Средиземного. Заблокировав Босфор и Дарданеллы, российский флот не позволил противнику производить воинские и экономические перевозки, а также поддержал действия приморских группировок своих сухопутных войск, чем обеспечил достижение стратегических целей. В Крымской войне (1853–1856 гг.) российский Черноморский флот не боролся с противником, который без труда стал господствовать на Черном море. У русских не нашлось флотоводцев и полководцев, мысливших стратегическими категориями, что привело к пассивности флота, а затем и к его самоуничтожению».{252}

Моральный удар после высадки союзников и последовавшего военного поражения на своей земле был такой силы, что отныне русское командование на Черном море вплоть до 1914 г. всегда считалось с возможностью десанта на своем побережье.{253}

Союзники, убедив русское командование, что теперь они хозяева Черного моря, вскоре получили и подарок в виде прекращения русскими наступательных действий на суше. Например, Д.А. Столыпин считает, что наступательные действия Паскевича прекратились и война стала оборонительной после снятия осады Силистрии и отступления от Дуная.{254} Но если Столыпин всего лишь маленький винтик большой войны, то давайте прислушаемся к мнению бесспорного военного авторитета — генерала Зайончковского, утверждавшего, что «…До снятия осады Силистрии инициатива действий принадлежала нам». Ну а что было после, мы в основном уже знаем.

В потере русскими стратегической инициативы свою роль сыграло и самоуспокоение, которое в равной мере оказалось присущим и главнокомандующему, и командованию Черноморским флотом. Даже не пристально глядя на события, можно обнаружить, что отмеченная в 1853 г. союзниками активная разведывательная работа русского флота в 1854 г. почти прекратилась. Эта ошибка Меншикова и Корнилова, которые должны были использовать все возможности для сбора сведений о неприятельском флоте, дорого им стоила.{255} Невыученный урок Севастополя сказался через 50 лет в Порт-Артуре, когда флот до последней минуты не знал, будет ли война, а директивы сверху поддерживали в нем уверенность в возможности избежать ее.{256}

Мы уже столько говорим об стратегической инициативе, ее значении и судьбе в 1853–1854 гг., что давайте попробуем сделать промежуточный вывод. Он не самый положительный для русской армии и флота. Но к нему склоняются многие из тех, кто сегодня занимается изучением военно-морской истории. Утверждение о невозможности Черноморского флота в 1854 г. сражаться с англо-французской эскадрой по причине отсутствия паровых двигателей на кораблях — не более чем порождение пропаганды, имеющее целью задним числом оправдать действия русского командования. Никто не говорит, что русским было бы легко (а когда им было легко?), но реальные шансы разгромить эту первую эскадру у русского Черноморского флота были. А потом (в случае успеха) все зависело от дальнейшего поведения союзников. Хотя на конечную победу на море все равно рассчитывать было трудно…

А ведь по несчастливому стечению обстоятельств Черноморский флот почти проник к тайне будущей десантной операции в Крыму. В ночь на 7 августа 1854 г. русский пароход «Эльбрус» вышел из Севастополя к мысу Керемпе, но уже на следующий день на нем подошли к концу запасы угля и крейсерство завершилось захватом и сожжением купеческого брига вблизи Босфора. К досаде, русский крейсер не выявил сосредоточение большого количества транспортов в Варне и Балчике, которое как раз в это время там происходило.{257}

Весной 1854 г. решение о производстве атаки континентальной части Российской империи было окончательно принято почти одновременно в Париже и в Лондоне. 10 апреля 1854 г. лорд Раглан получил секретное письмо премьер-министра. В нем содержалось предписание проведения разведывательных мероприятий у побережья Крыма и особенно Севастопольской крепости. После этого предлагалось приступить к тщательной подготовке непосредственно десантной операции. Одновременно командующий английским экспедиционным корпусом получил дополнительную секретную инструкцию, окончательно прояснившую стратегическую цель будущей операции. Как предполагалось, «…никакой удар, который можно бы нанести по южной окраине Российской империи, не может сравниться по силе с взятием Севастополя. Излишне добавлять, что этим было бы достигнуто уничтожение русского флота…».

Союзники действовать начали сразу чрезвычайно активно, но без спешки и суматохи. Все свидетельствовало о тщательной подготовке.

Будущее не представляло собой особой тайны и для большей части офицеров союзных сил с каждым днем становилось очевидным, что «…объектом… будет высадка около Севастополя, затем осада и взятие Севастополя, — это было решено уже давно и в Париже и в Лондоне».{258} И хотя тайное почти стало явным, режим сохранения конфиденциальности информации соблюдался союзным командованием неукоснительно. Для них жизненно необходимо было сохранять свои намерения в секрете до тех пор, пока основные силы не окажутся у побережья Крыма.

Но одного сохранения своей тайны было мало. Нужно было проникнуть в тайны противника. Для этого требовались в полном объеме проведенные разведывательные мероприятия. Планирование и разведка должны были сойтись в одной точке, согласованной по месту и времени: где и когда транспорты, прикрываемые военными кораблями, вывалят из своих трюмов и со своих палуб многотысячный десант.

Психологически необходимость детального планирования вызывалась необходимостью развеять сомнения некоторых, прежде всего английских командиров, считавших все задуманное гигантской авантюрой, в которую высшее военное руководство ввергает свои армию и флот в угоду политическим амбициям императора Наполеона III.{259}

А думать было о чем. С районом высадки не было никакой ясности. Поэтому весной-летом 1854 г. союзники начали активную разведку побережья Крымского полуострова для выбора района предполагаемого десантирования экспедиционных сил. К этой задаче англичане и французы отнеслись с должными вниманием и обстоятельностью. В английском флоте всегда считали, что «время, затраченное на разведку — потеряно не зря». Подгоняло союзников и ожидание Парижем и Лондоном более активных действий.

Разведывательная операция началась задолго до Восточной войны. Материалы, относящиеся к 1851–1853 гг., свидетельствуют о значительном усилении разведывательной деятельности союзников на юге Европы. В частности, целый ряд донесений с Кавказа сообщает о «европейских путешественниках», которые в сопровождении горцев рассматривали в подзорные трубы русские укрепления с окружающих их высот. Это были английские и турецкие офицеры, стремившиеся уточнить все детали русской оборонительной линии Черноморского побережья. Английская военная разведка уже к 1850 г. провела снятие планов и нанесение на карту местонахождения всех русских укреплений Черноморской береговой линии. Вдобавок к этому пароходы береговой линии обслуживались английскими машинистами, на которых никак нельзя было положиться во время военных действий и которые, плавая ряд лет у кавказских берегов, немало потрудились в интересах английской военной разведки. Только в марте 1854 г. по настоятельному требованию адмирала Корнилова эти машинисты-механики были заменены русскими инженерами. Такое состояние морской обороны береговой линии свидетельствовало о военно-технической отсталости николаевской России, правительственный аппарат которой оставался глух ко всем разумным требованиям и предложениям, исходившим снизу. В частности, нельзя не отметить, что М.П. Лазарев еще в 40-х годах настаивал на увеличении числа паровых судов в Черноморском флоте и доказывал необходимость оснащения их более мощными трубочными котлами, предлагая начать изготавливать последние в России. В отличие от России у Великобритании были проблемы с информацией, добываемой военной разведкой.