Чтение онлайн

Чтобы не столкнуться с ней, второй красный резко натянул вожжи. Упряжка увернулась от столкновения, но колесо квадриги проехало по лежавшему на вымостке вознице. Тело синего некрасиво дернулось. Колесница подскочила.

От толчка красный ударился о бортик. Потеряв равновесие, он натянул одну из вожжей. Пристяжная резко свернула в сторону. Упряжка пронеслась мимо столба, так и не завершив поворот. Вознице пришлось остановить коней.

Последний круг Боло заканчивал в гордом одиночестве. Красная и синяя повозки, задержанные свалкой у поворотного столба, остались далеко позади.

Зрители в секторе Кериков вскочили с мест. Каллий орал от радости, хлопал Кимона по плечу, возбужденно тыкал пальцем в сторону победителя заезда. А затем сделал неприличный жест рукой в сторону трибуны, на которой сидели Эвмолпиды. С трибуны ему ответили тем же.

Наступило время перерыва. Служители ипподрома приводили в порядок вымостку, уводили растерявшиеся упряжки, убирали обломки колесниц. Раненым возницам оказывали медицинскую помощь. Одетые в черные хитоны рабы подхватили с дорожки труп синего.

Рабы-виночерпии понесли по рядам кратеры. Любому желающему наливали вина столько, сколько он хотел. Но кубок должен быть своим.

Каллий решил продолжить беседу.

— Как твоя карьера? Аристид не обижает? — спросил он участливо.

— Аристид — нет, — усмехнулся Кимон. — Я особо не высовываюсь. Да мне и не с руки: пока не исполнилось тридцать, я не могу избираться магистратом, вносить предложения в Народное собрание, выступать обвинителем в гелиэе [13] . Нужно считаться с общественным мнением.

— Тебе когда будет тридцать?

— В этом году.

— Ну вот, — Каллий хлопнул друга по плечу, — все впереди. Держись Аристида, он умница.

— Это верно, — согласился Кимон, — но у меня в Афинах не очень хорошая репутация.

— Что так? — поинтересовался Каллий.

На лице Кимона проступила досада:

— Отцом попрекают, считают, что Мильтиад зарвался после Марафона. Чуть до остракизма дело не дошло… Ну, еще шумные попойки у Лаомедонта припоминают. — Он замялся, соображая, стоит ли упоминать сплетни насчет него и сестры, они ведь обоснованны. Решил, что не стоит. — Но это полбеды: главное — невыплаченный штраф отца. Пятьдесят талантов. Сумма для кого угодно неподъемная. Так ведь и я не богач. А пока на мне висит долг, атимия мне обеспечена. Какая уж тут карьера…

Каллий задумчиво протянул:

— Неподъемная, говоришь…

И вдруг спросил:

— Ты ведь опекун Эльпиники?

Кимон кивнул, он не понимал, к чему клонит друг.

Каллий заговорщически подмигнул ему:

— Так и отдай ее за меня. Она мне давно нравится. Очень… Думаю, что и я ей тоже. А я тебя ссужу деньгами. Даже процентов не возьму, вернешь, когда сможешь. По рукам?

Кимон опешил.

Такого поворота он не ожидал. Эльпиника, его Эльпиника… Радость и счастье, нега и сладкая дрожь, трепет губ, прозрачная кожа с голубыми прожилками, нежное дыхание, взгляд с поволокой после близости… Самое дорогое, что у него есть. И что — лишиться ее?

Он молчал.

Каллий не стал настаивать. Потомственный глашатай, хозяин Лаврийских серебряных рудников и владелец огромного состояния в двести талантов сделал своему другу выгодное предложение. Пусть теперь Кимон решает.

Интуиция подсказывала ему, что зерно пало на благодатную почву.

479 г. до н. э.

Спарта, Афины

После неудачного посольства македонского царя Александра в Афины война стала неизбежной. Трехсоттысячная армия персов и их союзников под началом Мардония направилась к Аттике.

Повернув копья бронзовыми яблоками вверх, такабары длинной колонной растянулись по Фессалии. Персидские вельможи-шахрабы возглавляли свои отряды, сидя на покрытых коврами нисейских конях. Двухлезвийные сагарисы посверкивали гранями самоцветов.

Покрытые с ног до головы кольчугой катафракты изнемогали от летней жары. Пехотинцам приходилось не легче, но они хотя бы могли распахнуть полы халатов.

Стоило разведчику крикнуть: "Вода!", как к ручью, болоту или обмелевшему пруду сломя голову бежали рабы. Передавая друг другу кожаные ведра, они окатывали теплой мутной жижей всадников вместе с конями. То, что осталось после конницы, выпивали такабары.

Вскоре враг уже топтал нивы Беотии. До границы с Аттикой оставалось несколько дневных переходов. Перед лицом новой угрозы Аристид принял решение направить в Спарту посольство. Ему уже исполнилось пятьдесят, поэтому буле [14] назначил его архистарейшиной.

Посланников он набрал из своего ближнего круга: Ксантиппа, Миронида и Кимона. Послам вручили письма к проксенам Афин, деньги на дорожные расходы, а также грамоту с подробными инструкциями на двух листах.

Но переговоры шли вяло. Эфоры десять дней не могли дать ответ, ссылаясь на занятость в связи с празднованием Гиацинтий. Только после публичной угрозы Аристида заключить союз с Ксерксом они проявили заметное беспокойство.

Афинянам помог гостеприимец из Тегеи, который как раз в это время находился в Спарте. Тегеец объяснил эфорам, что с помощью афинского флота персы смогут высадиться в любом месте на побережье Лаконики или Мессении. Эфоры тут же вспомнили предсказание оракула о том, будто объединенная армия мидян и афинян выгонит дорийцев с Пелопоннеса.

Утром послов известили о ночной отправке пяти тысяч спартиатов и тридцати пяти тысяч илотов на Истмийский перешеек во главе с Павсанием — регентом малолетнего царя Спарты Плистарха.

По словам эфоров, армия лакедемонян уже подходит к Мантинее, в то время как в самой Спарте полным ходом идет мобилизация бесправных крестьян-периэков.

Взаимные обязательства скрепили в храме Афины Меднодомной клятвой в верности договору и проклятием его нарушителю. Афиняне хорошо помнили опоздание спартиатов на битву при Марафоне, хотя не стали упрекать в этом эфоров из дипломатических соображений.