Чтение онлайн

Ко времени подхода обозов бригады гать была готова.

Взвод с песнями тронулся за переехавшим гать обозом.

К сумеркам небо очистилось от туч. Горизонт слегка розовел закатом.

— Давай, ребята, нашу донскую «Пчелочку» споем, — предложил Гришутка Мамин.

— Давай, заводи, — откликнулись ребята.

Мамин лихо заломил на затылок кубанку и звонким тенорком взял первое слово: «Пче-лоч-ка…» И оборвал.

Издали глухо донесся орудийный выстрел.

Один, другой, третий.

Весь взвод настороженно прислушивался.

— Эге, брат! Прямо батареями шпарят, — улыбнулся Гришин.

Орудийные выстрели как бы подхлестнули обозы. Ездовые зачмокали, щелкнули кнутами и поехали рысью.

— Рысью! — скомандовал Гришин.

Орудийные выстрелы то смолкали, то доносились вновь. Одиночного огня не было слышно. Стреляли батареями и дивизионами.

Гул орудий, напомнил о том, что было два-три месяца назад. Бои под Ростовом, Егорлыкской, Краснодаром встали в памяти так ярко, как будто были не сотню дней назад, а вчера, позавчера.

После каждого пушечного залпа но телу пробегала дрожь. Каждый выстрел заставлял сильней прижимать шенкеля к бокам отдохнувших за время работы у гати лошадей.

На дороге, не доезжая двух-трех километров до села, где должна была расположиться бригада, стояла застава одного из полков бригады.

— Тут без вас уже Варшаву взяли. Эй, кашевары! Проспали!

Непрерывный гул артиллерийской стрельбы стоял над дворами, набитыми повозками и лошадьми. Встревоженно метались жители, на всякий случай складывая в телегу несложный свой скарб.

У коменданта штаба Гришина ждало приказание комбрига:

«Держать половину взвода в постоянной готовности для ординарческой службы, выставить караул у штаба командира бригады».

— Что же с одного вола семь шкур драть? Мы сегодня и так вымахались, — заворчали ребята, услышав приказ.

— Приказ есть для того, чтобы его исполнять, — отрезал Гришин.

Этот довод произвел обратное действие.

— Тебе хорошо командовать. Сам в караул не пойдешь. Заелся, гнида! — заорали ребята.

Гришин, не ожидавший такого наскока, растерялся.

— Товарищи, — раздался спокойный, звонкий голос Мамина, — если так тяжело службу нести, то давайте сделаем вот как…

Затихший было взвод снова забурлил:

— Ну, как? Что он там придумал? Тихоня!.. Ты воду-то из мотни выжми!

Мамин, переждав волну криков, продолжал:

— В караул дойдем мы, комсомольцы. Я выражаю желание. Воробьев, Лялин, Прокофьев и Минчуков тоже пойдут. Гришина трогать не будем, он во взводе нужен, а сами пойдем. С нас и спросу больше. Мы примером должны быть, как говорил военком.

Такого предложения никто не ждал. Оборвались выкрики и смех. Кое-кто из ребят зачесал затылки.

— Да… Мы пойдем… Комсомол! А потом скажут: вы лодыри, мы все делаем за вас. Знаем мы эту волынку! — заговорил Летучая мышь.

— Пусть идут, чорт с ними! — крикнул кто-то из задних рядов.

— Нет, не годится, ребята, так товарищей подводить. Итти так всем вместе, — сказал Ганкин.

— Да чего тут торговаться? Кого Гришин пошлет, те и пойдут. Он за взводного, и ему и командовать! — раздались голоса.

Как будто ушатом холодной воды окатил ребят Мамин своим предложением. Остыли ребята. Один за другим стали расходиться, кто к лошадям, кто к сложенному в сарае оружию и седлам.

— За обедом, братва! — крикнул дежурный.

Долгожданный обед окончательно разогнал ворчливое настроение. Со смехом и возней бросились ребята к кухне.

Незаметно подкрались сумерки. Из близлежащего леса приползла ночь. Огней приказано было не зажигать, и село утонуло в темноте.

На улицах тихо. Бремя от времени чавкали по грязи копыта коней патруля, да раздавались голоса ординарцев.

Горизонт бороздили вспышки разрывов снарядов.

Последняя «мирная» ночь. Завтра начинаются боевые дни.

«Что принесет завтра?» — с этой мыслью лежал Гришин, раскрыв глаза в темноту.

Раньше, когда он был просто мальчишкой в эскадроне, он не задумывался над теми вопросами, которые теперь стеной обступили сознание.

Не успел разрешить один, а на смену ему пришел другой. Ни дать, ни взять, как бывало в горах Кавказа. Идешь с горки на горку. Ну, вот, думаешь, дойду до следующей, она самая высокая, с нее все увижу. Дойдешь, а дальше стоит гора еще выше. И так шел один раз с утра до вечера. До самой высокой горы так и не дошел.

То же теперь с думами. Кажется, вот эта основная. Разрешишь ее, и все станет понятно. Разрешил, а за ней новая. Еще более сложная и необходимая.

«На месте ли он, Гришин, как командир взвода?

Как будто на месте. Все идет исправно, во-время. Старается, а комбриг говорит, что старание — залог успеха. Правда, бывают скандалы, да не без этого же. Бывают скандалы — да еще какие! — и в полках. Гришин сам их наблюдал.

Почему же во взводе нет такой спайки, как в эскадронах полка? Почему эти странные случайности, то с захромавшей лошадью, то с отказом работать или итти в наряд?»

Бежали вереницей мысли одна другой сложнее, одна за другую цепляясь.

Почему-то вспомнил дом, шахту, покойного отца с его врезавшейся в память манерой пятерней теребить волосы. Задумается, бывало, над чем-нибудь отец, — закавыка наскочит, — как любил говорит он, — и вот начнет разгребать пятерней свои курчавые волосы.

«А, может быть, попросить комбрига и стать снова рядовым бойцом, отвечающим только за себя, за оружие и лошадь?» — подумал Гришин.

«А ведь отказ от взвода это и есть та самая трусость, о которой говорил комбриг».