Ярлыки
Шрифт:
– С теми четырьмя дизайнерами, что она наняла, все шло гладко, – сказал он. – Они делали, что им говорили. Она же всегда находит что-то, из-за чего можно взбеситься, и ради этого чего-то мы должны отрывать от себя все больше денег. Теперь это шелк и кашемир!
Реджи сделал смиренное лицо. Они пошли к машине.
– Реджи, – повернулся к нему Макс, – а мы в самом деле нуждаемся в ней? Действительно ли так хороши эти новые дизайны, и будут ли они продаваться?
Реджи пожал плечами.
– В один прекрасный день это прояснится. – Он вскрыл пачку и сунул сигарету в зубы. – Мы должны будем выяснить это, потому что мое нутро не может переварить все неприятности. У меня хватает других проблем, вроде производства и доставки, и меня сейчас это заботит больше, чем леди Маккензи с ее трахнутыми наркотиками, шелком и кашемиром.
– Если мы когда-нибудь попробуем убрать Маккензи, это убьет маму, – заметил Макс.
– Маму должно было убить то, что в семье появился ребенок от гоя, но она пережила это, – сказал Реджи, хихикнув. – Если Маккензи снова начнет встречаться с Эдом Шрайбером, а эти двое всегда лезли друг на друга, у нас будут большие неприятности. Он забьет ей голову дорогостоящими идеями. Так что самое время, чтобы разобраться: «Голд!» нуждается в леди Маккензи или наоборот!
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Корал уговорили задержаться в «Дивайн» до середины сентября, хотя ее фамилия должна была оставаться на титульном листе журнала до конца года.
– Для сохранения преемственности, – настояла Донна Брукс.
Но мир моды загудел от этой новости. «Лейблз» писал:
«О главном редакторе какого из самых престижных журналов в мире моды поговаривают, что ее дни за редакторским столом сочтены? Новость держится в секрете, чтобы не отпугнуть рекламодателей, но издательский мир размышляет…»
Уэйленд озадаченно разглядывал заметку. Неужто осень наступит так быстро? Так бесповоротно? Он испытал укол сожаления о всех хороших днях с Корал. С Донной Брукс так интересно уже не будет, ей до Корал далеко. Едва он подумал об этом, как на его столе внезапно зазвонил телефон.
– Уэйленд? Это Донна… Донна Брукс.
– Я только что думал о вас! – ответил он. – Словно колдовство. Эта заметка в «Лейблз»… она…
– Да, она о Корал. Вы должны знать это, потому что я хочу организовать следующее награждение в «Дивайн» за достижения в моде вместе с вами. Я намерена сохранить сотрудничество с «Хедквотерз» и между нами, еще более тесное! Надеюсь, вы согласны?
– Разумеется, Донна! Я как раз подумал сейчас, как много интересного мы сделаем вместе, когда вы примете журнал! Мне всегда нравилась ваша работа в «Дивайн» – у вас великолепный вкус!
– Спасибо, Уэйленд. Но, пожалуйста, держите пока все это при себе. У бедняжки Корал сейчас достаточно трудное время и без того, чтобы об этом знала вся Седьмая авеню. Я полагаю, что награды в этом году будут присуждены немного позднее, но я решила сохранить их…
– А кто определяет победителя?
– Я, разумеется.
– Ну какой-нибудь намек, кто это может быть? У меня есть предчувствие, что вы наметили Маккензи Голд…
– Что ж, раз вы так любопытны, я скажу вам: я дам награду Анаис Дю Паскье. Вы должны будете вытащить ее из… ну где она там прячется, Уэйленд? Она получит награду лично, хорошо?
Донна повесила трубку, оставив Уэйленда сидеть, ошарашенно уставившись в пространство.
– Я чувствую себя какой-то новой женщиной, – сказала Маккензи Эду по телефону на следующий день после того, как в «Лейблз» появилось интервью.
Оно изменило все. Когда она увидела его со всякими уважительными словами в свой адрес, рядом с лестной фотографией вместе с Джорданом, то почувствовала, что ее жизнь обрела новую перспективу.
– Разные люди звонят мне всю неделю, – сказала она, – поздравляют, потому что это первый обширный несволочной материал, который поместила «Лейблз». Ставки сделаны, Эдди. Это первый знак уважения, который я получила от профессиональной прессы. Он заставляет меня подумать о будущем…
– О будущем? – буркнул Эд.
– Мы начинаем с начала, – сказала она. – Я не хочу говорить ни о чем, что произошло до нынешнего дня. Я хочу думать и говорить только о будущем.
– Имея в виду меня тоже?
– Конечно, имея в виду и тебя тоже, бэби, – проворковала она. – Господи, если бы ты только знал, как все мое тело томится по тебе. И так было всегда, ты это знаешь. Ты не заедешь вечером? Часов в семь? Мы, наконец, будем вместе, Эдди, за все это время. Это войдет в историю как…
– Как что? – спросил он; голос его прозвучал резко и обидчиво.
– Что ты злишься? – удивленно спросила она. – Я смотрела вперед, в…
– Ты думаешь, что можешь заставлять ждать месяцами, а потом щелкнуть пальцами? Я что, дрессированная собачка?
– Ох, Эдди, – вздохнула Маккензи. – Бэби, ну ты же выше этого, правда? Ну не демонстрируй мне эту мужскую гордость, хорошо? Ведь я носила траур по умершему мужу, а не заигрывала с другими мужчинами. Ради Бога, у меня есть только ты!
– Ладно, я знаю. Предполагается, что я подскочу от радости, но моя гордость уязвлена. Я охотно помогу тебе преодолеть печаль. Я бы хотел быть с тобой, чтобы…
– Ты и был!
– На другом конце телефонного провода!
– Не только! Я знала, что ты переживаешь за меня, и это помогло мне пройти сквозь все. О дорогой, не заставляй меня просить тебя. Просто приходи к семи – поговорим здесь.
Маккензи повесила трубку раньше, чем он мог бы сказать «нет». Господи, все мужчины чокнутые, подумала она.
В пять часов пополудни Маккензи приняла продолжительную пенистую ванну. Она вылила в воду полфлакона «Шанели», готовясь к встрече с Эдди. Растеревшись досуха толстым, мягким полотенцем, она капнула на тело еще немного духов. Неужели это возможно, размышляла она. Неужели можно и в самом деле обладать всем? Неожиданно она почувствовала себя такой счастливой, что даже испугалась. Она постаралась перестать перечислять все это хорошее – ее сын, ее карьера, ее фирма, а сегодня вечером и ее любовник. Но ведь никто не обладает всем, разве не так?