За секунду до выстрела
Шрифт:
– Абсолютно, сэр. Чистая случайность. За рулем другой машины сидел какой-то обкурившийся юнец. И потом нужно было знать, что Советник куда-то поедет ночью. А этого никто не мог предположить.
– Квартиру осмотрели? Заметили что-нибудь необычное?
– Совершенно ничего, сэр. Но, судя по всему, Советник не ложился спать. И много курил.
– Он всегда много курил, – мрачно пробормотал Руководитель. – Наверняка таскался к девкам, я подозревал, что такой сухарь и аскет должен исподтишка к ним шастать. Вызывал бы на дом, я сам мог бы порекомендовать. Черт, как досадно! Из-за ерунды теряю лучших людей. Позаботьтесь о достойных похоронах. Я лично буду присутствовать. И дайте некролог в газеты, как обычно. Что-то мне это не нравится…
Центр получил информацию о смерти своего резидента значительно позднее. В чешских газетах, в отличие от нью-йоркских, некролога не было. Был издан только внутренний приказ о посмертном присвоении очередного звания и награждении орденом подполковника Ладека, погибшего при исполнении служебных обязанностей. Переданная им информация через несколько часов была переслана из Праги в Москву специальным курьером, которого прямо с аэродрома доставили в «лес». Не в избушку, затаившуюся в глухой чащобе, а в огромное современное здание, высившееся в нескольких сотнях метрах от Кольцевой дороги к юго-западу от Москвы, где спустя какое-то время человек в звании генерал-полковника снял трубку прямого правительственного телефона, в просторечье «вертушки», и соединился с председателем организации, обеспечивающей безопасность первого в мире государства рабочих и крестьян. Организации, чья аббревиатура – КГБ – внушала невольный трепет не только врагам…
Глава вторая
Страх смерти заложен в человеке изначально, как и инстинкт самосохранения. Если этого инстинкта нет, человек готов идти на саморазрушение: тогда – одно из двух: либо у него не все в порядке с психикой, либо им движут какие-то более высокие мотивы, нежели спасение собственной драгоценной жизни. Мужчины могут сколько угодно демонстрировать свою храбрость, но ведь это лишь бравада. Другое дело, что к смерти, например, или к серьезной опасности можно относиться разумно и попытаться её избежать, а можно забиться в угол и дрожать мелкой дрожью.
Да, существует страх за кого-то или что-то, страх за близких или любимых, страх потерять работу, наконец. Но последнее к делу не относится, а первые два присущи любому мужчине, если он мужчина, которому есть за кого бояться. Но тогда он, как это ни парадоксально, менее всего боится за себя.
Есть ещё страх потерять лицо и покрыть себя позором. Для многих это хуже физической смерти. Ведь не случайно же большинство настоящих боевых офицеров всегда предпочитали пулю в висок позору, иногда случавшемуся не по их вине.
На самом деле люди боятся только собственной смерти. Враг, противник для них не «хомо сапиенс», как он сам, а существо с другой галактики, подлежащее уничтожению во имя, ну и так далее. Врагов не жалко, за них не страшно, бывает страшно и очень страшно за себя. А вот ему и за себя страшно не было.
Он несколько раз думал, что не подвержен чувству страха из-за недостаточно развитого воображения, никак не может он представить свой конец – и все тут. Оказалось, – может, причем со всеми страшными подробностями. На войне пахнет не столько порохом, сколько кровью и дерьмом из развороченных тел, и, раз почувствовав этот запах, забыть его уже невозможно.
Нет, ему было страшно. Когда в одной из «интернациональных войн» вражеские истребители атаковали именно тот пятачок, на котором окопалось его подразделение, казалось, что он просто-таки торчит над поверхностью Земли, хотя и старался зарыться в неё как можно глубже, и что его, с позволения сказать, тыл, ровно в два раза превышает по объему весь земной шар, представляя собой идеальную мишень для бомбежки.
Но после отбоя он сам удивлялся таким ощущениям: ну, побомбили, ну, Бог миловал, не попали. На войне, как на войне. И вообще – пуля дура.
Тут же вспомнил старый пошловатый анекдот: муж застал жену с хахалем, тот с перепугу выскочил в окно, а окно-то на самом высоком этаже. Летит мужик вниз и переживает: «И зачем я к этой дуре пошел, у неё и ноги кривые, и волосы крашеные и вообще… Все, больше никогда!» Тут полет закончился, мужик приземлился цел и невредим, встал, отряхнулся и говорит:
– Летел всего ничего, а сколько ерунды напридумывал!
Аналогичная ситуация, со смешком подумал он тогда. И на какое-то время забыл. Хотя сны про бомбежку иногда видел и тогда просыпался от собственного крика. Но наяву – нет, не помнил и не боялся.
«Бояться смерти, – утверждал Платон, – это не что иное, как приписывать себе мудрость, которой не обладаешь, то есть возомнить, будто знаешь то, чего не знаешь. Ведь никто не знает ни того, что такое смерть, ни даже того, не есть ли она для человека величайшее из благ, между тем её боятся, словно знают наверное, что она – величайшее из зол. Но не самое ли позорное невежество – воображать, будто знаешь то, чего не знаешь?»
Страшнее для него было терять боевых товарищей, которые иногда гибли даже не по нелепой случайности, а из-за идиотских приказов сверху. Только что сидели, пили, разговаривали – и вот уже вместо человека цинковый гроб, в котором иногда вообще ничего нет, так как собирать было нечего. «Горячие точки» – не курорт и даже не боевые маневры.
Сколько он их прошел, этих «горячих точек»! Роман бы написать, причем не один, но беда заключалась в том, что он патологически не умел врать так, как это умеют беллетристы. Для дела, по работе – сколько угодно: дезу запустить, состряпать какой-нибудь особенно интересный документ, чтобы сбить со следа сразу всех, собеседнику запудрить мозги так, что тот три дня потом не мог припомнить, о чем, собственно, разговор-то шел.
Женщинам, естественно, он врал – ну, это святое.
А вот ни в чем не повинным читателям врать не умел. Разрешили писать правду, дали «добро», так флаг тебе в руки, излагай все, как было, не выдавай свое желаемое за тогдашнее действительное, не раскрашивай живые цветы и не отмечай на карте развивающиеся страны. Там и так места немного осталось.
Поэтому единственным абсолютно правдивым художественным произведением про «это» он считал не повесть и даже не рассказ, а песню одного из таких же боевых офицеров, как он. Там все было именно так, как он видел своими глазами, и, услышав песню один раз, запомнил навсегда, повторяя иногда про себя и поминая ушедших:
«Сегодня луна что-то смотрит так пристальноИ кислым вином старый кубок польщен.Я выпью до дна эту древнюю истину,Я пью за друзей – за кого же еще?За те километры, что сотнями меряны,За пот, что с нас лился подобно ручью,За драки, где мы не считались с потерями,Я пью без остатка и снова налью.Садись за стол со мной, луна,Садись и пей до дна.Плевать на все, ведь жизнь одна,Всего одна.Налью вина, и мы, луна,Напьемся допьяна.Пьем за друзей, так что, луна,Давай, до дна.За литры той крови, москитами выпитой,В болотах вонючих, в дремучих лесах.За скалы, что чтут наши пальцы разбитые,За шаг с самолета, туда, в небеса.За ночь у костра с опаленными нервами,За сбор по звонку, перелеты в ночи,.За тех, кто всегда и везде были первыми,Сегодня мы пьем, просто пьем и молчим.И пусть для кого-то вы кажетесь странными,Для очень немногих, а, может, для всех.Но если вас в тридцать зовут ветеранами,За это не выпить, естественно, грех».