Чтение онлайн

По правую сторону от бараков, несколько в глубине, раскинулось обширное «хозяйство» лагеря смерти. На незначительном возвышении маячил призрак крематория. Каждый, не знавший предназначения этого мрачного строения с высокой печной трубой, мог бы принять его за винокуренный завод или котельную.

Мы несколько раз осматривали место казни узников и другие свидетельства фашистского «нового порядка». Горы обуви, старательно рассортированной по возрасту и полу бывших владельцев, человеческие волосы, спрессованные в аккуратные тюки, различные мелочи бытового обихода казались каким-то кошмарным недоразумением. Наконец, «винокуренный завод». Здание было великолепно оснащено и механизировано. Тележки крематория, точно приспособленные к конфигурации человеческого тела, рельсы с поворотным кругом, батарея добротно сложенных печей — вот оставшиеся орудия палачей.

— Это невозможно, — раздается шепот. Не верящих собственным глазам убеждают обуглившиеся человеческие останки. Это уже доказательства, не вызывающие никаких сомнений.

Минутой молчания мы чтим память тех, кто отдал здесь свою жизнь.

О чем мы думали в течение этой минуты молчания? Какую клятву мы давали, мы, молодые поляки, державшие в руках оружие? Мстить до последнего дыхания!

В бараках мы жили ротами, по сто человек. Посредине барака возвышалась большая печь с отводами двойных труб. Но вся эта отопительная система ни к черту не годилась; мороз и ветер проникали сквозь щели в стенах. С трудом удавалось долежать до подъема. Недовольный дневальный ворчит возле дверей: наиболее замерзшие топят печь и прислоняются к трубам. При этом гудят, как пчелы в улье.

— Тише там, черт бы вас побрал! — кричит Стась, высунув голову из-под одеяла. — В аду согреетесь!

Ночную жизнь барака я многократно наблюдал во время дежурств. Это могло бы стать отличным способом изучения характеров моих товарищей. Разговоры во сне, хождение лунатиков по бараку, сон сидя, внезапные судороги, выкрики команд — вот что было характерно для ночной жизни роты.

Во время одной из таких ночей Стась совершил нетоварищеский поступок, отрезав кусок моего одеяла для своих портянок. Я разоблачил его несколько дней спустя. Когда я спросил его, почему у меня из-под одеяла вылезают ноги, он язвительно ответил, что я, наверно, вырос. Однако было заметно, что он отворачивается от меня, когда надевает сапоги.

— Эй, эй, дружок, покажи! Откуда у тебя эти синие портянки?

— В городе достал, — попытался он выкрутиться.

Я выхватил у него портянки, примерил их к своему одеялу — они точно подошли. Стась был приперт к стенке. После этого мы стали спать вместе, на одной кровати под двумя одеялами.

Со Стасем мы были ровесники. Он рассказал мне о себе. Принимал участие в Варшавском восстании. Чудом ему удалось перебраться на правый берег Вислы, в Прагу. Когда ему предложили поступить в офицерскую школу, он сразу же согласился. Теперь — скорее на фронт. Беспокоился о своем отце, который в отрядах Армии Людовой сражался во время восстания, скучал по семье. Он так ненавидит гитлеровцев, что сочувствует тому фрицу, который окажется с ним один на один.

На соседней койке расположился Зигмунт Кравчиньский, коренной житель Люблина, старше нас на год, наша опора. Не раз закатывались мы к нему домой, где его отец, который всех товарищей Зигмунта считал своими сыновьями, целовал нас в лоб, радушно встречая у входа. А его заботливая мать восполняла нам нехватку калорий, не жалея для нашего разогрева домашнего вина.

Эрнест Гжесик, разбитной парень из Катовиц, был вожаком нашей четверки. Наиболее опытный из нас, замечательный товарищ, он был незаменим в действиях на так называемом женском фронте и прокладывал нам дорожки к самым твердым девичьим сердцам, сокрушая «неприступные крепости».

Зима стремительно приближалась. Интенсивные занятия в поле предвещали скорые экзамены. Каждый из нас по очереди командовал взводом, ротой, батальоном. Мы изучали тактику, организовывали оборону, проводили наступление. Дела у меня шли очень хорошо: фронтовой опыт сильно пригодился.

Однажды группа из командного состава школы наблюдала, как я руковожу наступлением батальона на деревню. Я осуществлял его силами двух рот, третью роту оставил во втором эшелоне, чтобы не мучить Стася, Зигмунта и Эрнеста. Но поскольку они посмеивались надо мной, я приказал объявить в тылу воздушную тревогу, и это заставило их несколько угомониться.

Внезапно в поле зрения, за цепью роты первого эшелона, появились два гражданских, женских силуэта с узлами.

— Рассматривать их как вражеский десант, — скомандовали мне из группы посредников.

— Курсанты Гжесик, Кравчиньский и Рачиньский, ликвидировать десант врага в составе двух бойцов, вооруженных автоматами и гранатами, — приказал я на полном серьезе.

Ребята тотчас же отправились выполнять приказ, предварительно погрозив кулаком в мою сторону.

— Не забудьте потом извиниться перед «десантом», — добавил я властным тоном.

Операция удалась, враг был разбит, деревня взята, только взятый в плен «десант» требовал сатисфакции.

Но кто же может устоять перед Гжесиком? Прежде чем женщины были приведены на командный пункт, то есть ко мне, они уже совершенно успокоились.

— Какой молодой этот ваш командир! — удивлялись они.

В свою очередь я мысленно констатировал, что этот еще более молодой «вражеский десант» был весьма недурен собой.

— Это, касатки, командир понарошку, — посвятил в нашу тайну «пленниц» Эрнест и улыбнулся.

Во время экзаменов по теории у нас было больше свободного времени. Можно было вырваться в город, погулять там, встретиться с девушками.

Однажды всей четверкой мы присутствовали при казни пяти схваченных палачей Майданека. Приговор мог быть только один — смерть. А нам казалось, что с точки зрения справедливости им и этого мало.

Когда у нас закончились занятия по программе, в городе произошло несколько скандалов, устроенных главным образом «весельчаками» — любителями спиртных напитков собственного изготовления. Чтобы покончить с этим, нас загрузили таким количеством часов караульной службы, что моментально все пришло в норму.

Выпал снег. В караульном помещении есть, правда, печка, и даже раскаленная докрасна, но отсутствие стекол в окнах и сильный докучливый ветер сводят на нет все наши попытки согреться.

Мы окружили печку кольцом и греемся спереди, а сзади мерзнем.

Поздним вечером я стою на посту у склада оружия и боеприпасов. У меня есть возможность общаться с постом у соседнего склада. Там стоит Зигмунт и стучит зубами от холода.

Я быстро хожу, чтобы согреться, но это не помогает. Тело дрожит от озноба, руки, когда я перекладываю оружие, не слушаются меня.